МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ СЕМИНАР
«ФИЛОСОФСКИЕ И ДУХОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ НАУКИ И ОБЩЕСТВА»


Шевцов К. П.

МОДИФИКАЦИЯ НЕЙТРАЛЬНОСТИ В «ИДЕЯХ» ГУССЕРЛЯ

материалы 6-й ассамблеи молодых ученых и специалистов с. 97

Гуссерль описывает модификацию нейтральности как такую модификацию, которая полностью снимает любую модальность доксы, с какой сопрягается, полностью отменяет таковую — однако и совершенно в ином смысле, нежели негация, которая к тому же заключает в своем негате некое позитивное совершение, такое не-бытие, которое в свою очередь тоже есть бытие. Модификация нейтральности ничего не перечеркивает, она ничего не «совершает», в ней, по мере сознания, прямая противоположность любому совершению — нейтрализация такового. Последняя заключена в любом воздержании от какого-либо делания, в переводе чего бы то ни было в бездействие, в заключении в скобки, и оставлении чего-либо без разрешения, не решенным, а, далее, и в том, чтобы обладать чем-либо в таких состояниях оставленности и воздержания, и в том, чтобы вдумываться внутрь всякого совершения, или же, иначе, в том, чтобы «просто мыслить» совершаемое, не «соучаствуя» в совершении. (Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Т. 1 — М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. Стр. 236.)

Нейтральная модификация «заключает в скобки», выключает полагания. Это, след., редукция, хотя и нечто вместе и меньшее и большее, чем сама редукция. Нейтральная модификация сама по себе может и не знать всех тех перспектив, которые открываются в результате последовательных редукций, но, с другой стороны, в ней заключено и то, что выступает основанием всех редукций, а значит, и всего того, что раскрывается в результате их проведения. Прежде всего, это модификация обнаруживает удивительную близость воображению. Их отношения совсем не просты и, как можно предположить, Гуссерль сам смог прояснить их лишь отчасти. По крайней мере, в его пояснении сохраняется какое-то колебание. Фантазирование и является нейтральной модификацией, точнее, разновидностью этой модификации, и, в то же время, принципиально отличается от него. Их близость и пересечение Гуссерль набрасывает определением, в котором фантазирование оказывается воспоминанием в самом широком смысле.

Гуссерль говорит именно, что есть опасность спутать модификацию нейтральности и фантазию. Спутывающее — и действительно нелегко распутываемое — заключается тут в том, что фантазия действительно есть некая модификация нейтральности, что, несмотря на особенность своего типа она отмечена универсальным значением и применима ко всем переживаниям, что она играет свою роль в большинстве преобразований думание-себе, а притом всё же должна быть отличена от общей модификации нейтральности с её многообразными, следующими за всеми видами полагания образования. Более конкретно, фантазирование — это вообще модификация нейтральности «полагающей» реактуализации, следовательно, воспоминания в мыслимо широком смысле.(стр. 238) Их различие при этом, как полагает Гуссерль, радикально. Фантазироание строится и перестраивается, воображается во множестве повторений. Совсем не то нейтральная модификация. В каком-то принципиальном смысле в отношении её фиксируется особая исключительность. Нейтральная модификация и воображение, очевидно, сходятся в какой-то точке и стремятся разойтись, так что Гуссерль как будто боится не успеть за этим расхождением, выписывая в соседстве определения, в соответствии с которым воображение и является нейтральной модификацией и радикально отличается от нее. И все же его мысль четко следует сути дела. Он демонстрирует на примере что означает единство двух актов, точнее, что значит видеть в фантазии разновидность нейтральной модификации. Гуссерль рассуждает о видении образа на примере гравюры. Модификация нейтральности, относящаяся к нормальному, полагающему в немодифицируемой достоверности восприятию есть нейтральное сознание объекта-образа, каковое обретается нами в нормальном созерцании перциптивно репрезентируемого отражённого мира, в качестве компонента такого. На дюреровской гравюре на меди «Рыцарь, Смерть и Дьявол» мы первым делом различаем нормальное восприятие, коррелятом какового выступает вещь «гравюрный лист».

Во-вторых, — перцептивное сознание, в каком перед нами являются проведённые чёрными линиями и нераскрашенные фигурки — «рыцарь на коне», «смерть», «дьявол». В эстетическом созерцании мы не обращены к ним как объектам, — мы обращены к ним как репрезентированным «в образе», точнее же, как к «отображённым» реальностям, рыцарю из плоти и крови и т. д.

Сознание же «образа» (маленьких тёмных фигурок, в каких, посредством фундируемых ноэс, благодаря сходству «отображённо» репрезентируется иное), сознание, опосредующее и делающее возможным отображение, — это и есть пример модификации нейтральности в отношении восприятия. Отображающий образ-объект — он не пребывает перед нами ни как сущий, ни как не-сущий, ни в какой-либо иной модификации полагания, или же, лучше сказать, он сознаётся как сущий, но только как как бы-сущий в модификации нейтральности бытия. (стр. 239–240)

Ясно, что речь идёт о сознании образа в самом cogito, внутри или параллельно всякому cogito. Возможно, в том, что мы считаем единой сферой воображения мы могли бы различить собственно во-ображение и фантазирование. Тогда воображение был бы нейтральной модификацией, а фантазирование некой надстройкой, которая осложняла бы нейтральную модификацию, вносило в неё повторяемость, сотрудничало бы уже с вторичной памятью. Такое различение не очень соответствует словоупотреблени в русском языке и путается в гуссерлевских определения. Поэтому, возможно, стоило бы по образцу гуссерлевской концепции памяти различить первичную и вторичную фантазию. Как и ретенция, первичная фантазия действует уже внутри любого настоящего акта, а именно, как его выключение, чисто образная, формальная его составляющая. Она единственна, тогда как вторичная фантазия есть уже не вообще нейтральная модификация, а та её разновидность, в которой возможно, как и во вторичной памяти, повторение. В этом смысле, действительно, можно было бы говорить о том, что фантазирование в качестве нейтральной модификации есть воспоминание «в мыслимо широком смысле», при том, что сущностное ядро нейтральной модификации заключается именно в том, что мы назвали первичной фантазией. Но, в таком случае, не заключается ли её сущность уже в первичном воспоминании, ретенции? Характеристика нейтральной модификации чрезвычайно напоминает характеристику ретенции. Как и о ретенции, Гуссерль говорит о нейтральной модификации как о тени действительного акта (стр. 246).

Различие ретенции и нейтральной модификации, таким образом, почти исчезает. И всё-таки нужно вспомнить, что в случае с нейтральной модификацией речь идёт именно об образе, некой чистой форме, тогда как ретенция в своём интуировании Прошлого удерживает некую материю уходящего, то Новое, которое проходит через форму Теперь. Память и фантазия предполагают друг друга, неизбежно пересекаются и всё же должны быть различаемы. То, что модификация нейтральности интуирует как образ, ретенция пристраивает в неком новом измерении, новом, по-своему так же и материальном, регионе — в Прошлом. Память и воображение различаются, но при этом и связываются в своём различии так, что только здесь и нужно видеть возможность собственной выразимости феноменологии как таковой, возможности собственного его языка. Выражение воображается, но суть его и в том, что оно всегда в преображении, в каком-то языке. Роль редукции заключается, следовательно, в том, что она ведёт от языков повседневности к аутентичному языку самой феноменологии. В этом смысле феноменологическое эпохе принадлежит не только самой феноменологии, но отсылает и к началу самой философии, вплоть до парменидовского различения мысли и мнения. Пафос Гуссерля даже там, где он настраивается на обсуждение самых общих мест, ведёт всегда и к поиску уникальности самого общего, его собственного лица во встрече с его истиной. Именно в этом смысле мы говорим о том, что воображение и память не просто различаются или объединяются в одно. Они становятся собой в своеобразном месте встречи, в рождении некого внутреннего тела сознания, живого тела выражения, без которого сознание должно было бы остаться «бездушным», «мёртвым» сознанием. Память в таком случае была бы только каким-то движением без преображения, памятью без припоминания. Можно предположить, что именно это утекание жизни, ускользание лица имеется в виду Гуссерлем и тогда, когда он продумывает некое alter ego самого сознания, сознание нечеловеческое, животное сознание. Животное и есть некий уход, ускользание или, собственно, переход, как будто оно изначально существует между человеком и вещью. В его взгляде — та странная пустота, которая может быть местом встреч, может встроиться в саму встречу, но и вполне может извергнуть из себя всю безысходность небытия. Зверь воплощает собой чистое движение, даже оставаясь неподвижным. Это, следовательно, и есть дорога всех переходов, будь то переход в смерть или по ту сторону смерти, из жизни в жизнь. Смерть по природе своей — животное. Поэтому мы и говорим, что животное не умирает, оно околевает. Смерть всегда уже в самой его жизни проживает себя как смерть, отбрасывая труп как отработанный материал. Напротив, сознание и в смерть устремляется как во встречу. Даже проседая, проваливаясь и падая, сознание находит в самом себе (в памяти и воображении) источник преображения, осуществление какой-то истории. Мы полагаем, это возможно потому, что по сути своей оно всегда в этой истории встречи, в том теле, в котором уход и смерть всегда уже есть и встречное движение, выход во встречу.

 


Шевцов Константин Павлович — аспирант философского факультета СПбГУ.

© СМУ, 2001 г.