МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ СЕМИНАР
«ФИЛОСОФСКИЕ И ДУХОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ НАУКИ И ОБЩЕСТВА»


Селиверстов В. Л.

СУБЪЕКТ ПОЗНАНИЯ В ДИАЛОГЕ «ТЕЭТЕТ»

материалы 6-й ассамблеи молодых ученых и специалистов с. 68

Среди произведений Платона диалог «Теэтет» может вызывать особый интерес. Он полностью посвящен только принципам познания и заканчивается без собственного видимого результата, что выглядит не совсем естественным для зрелого периода творчества философа. Поскольку в результате совместного исследования вопроса о смысле знания нет положительного «остатка», то нет и мифологического послесловия в заключительной части, которое можно считать типичным признаком законченности диалога как художественного произведения, — есть лишь обещание продолжить разговор на следующий день. Заметим, что в «Филебе» тоже идет речь о познавательных структурах, но вопросы гносеологии здесь разрешаются в некоторую систему, подведены, так сказать, к онтологическому уровню, равно как и в «Государстве».

Как и в других диалогах этого периода, сюжетная канва выложена соответствующим избранному предмету разговора образом. В «интермедии» к основному тексту, несущему смысловую нагрузку, мы узнаем о том, что когда-то, лет двадцать назад, с ныне известным и уважаемым в Афинах Теэтетом беседовал сам Сократ и что сохранилась запись этого разговора. Далее зачитывается свиток. Внимательного читателя, искушенного в особенностях платонической гносеологии, сам по себе факт использования вспомогательного письма персонажами диалога для передачи логики живой философской беседы может насторожить. Истинное знание припоминается непосредственно, причем высказывается цельным, вполне идеальным образом. Такова будет подача диалектического полагания «одного» и «иного» в «Пармениде», таким же образом вспомнит и дословно воспроизведет речи Сократа и его собеседников о бессмертии души Федон в одноименном диалоге. Отсутствие в «Теэтете» того же приема говорит о том, что, Платон не делает в данном случае исключения из своего же правила. Речь пойдет о смысловой стороне знания, но вне истинного наполнения этого понятия, т. е. всякий раз собеседники будут обнаруживать некий «иной» смысл в знаемом по отношению к знанию как таковому.

В разговоре с Сократом участвуют ученики мегарского математика, геометра и педагога Феодора, с которым Платон был дружен, — а это само собой должно свидетельствовать о точности и однозначности получаемых решений («ведь никто не заподозрит его свидетельства» (145 с)), если таковые предполагаются. В результате подготовки к размышлению, или своеобразной сократической заготовки, мы имеем дело исключительно с субъектом знания, который «знает», претерпевая что-то («патэма ти»), либо размышляет, сопоставляя с уже имеющимся у него знанием («мета логу»), претерпевая это же нечто. Разговора о каком-либо присутствии самого по себе «сущего» в тексте диалога нет. Объектность, или направленность на объект познания, намеренно отводится в сторону, ибо суждение о родах сущего (как и сопутствующей атрибутики «подлинности» и «истинности» знания самого по себе) собеседники предполагают произнести на следующий день, т. е. в «Софисте». Но сегодня, в «Теэтете» собеседников занимает исключительно вопрос возможности что-либо знать.

Тематическая рубрикация диалога, та, что дана А. Ф. Лосевым в последнем издании издания сочинений Платона в 4 тт., практически не претерпела изменений со времени первых подробных аналитических исследований этого диалога Н. Е. Скворцовым, и далее — В. Н. Карповым, где они, в общем, следуют немецкой историко-философским и филологическим штудиям (К. Штейнгарт, Ф. Шлейермахер, Ф. Аст и Г. Штальбаум). Сейчас нет надобности подробно рассматривать саму структуру произведения, но желательно ею воспользоваться. На наш взгляд от названных комментаторов уходила одна небольшая, но весьма специфическая особенность сократического подхода или, как сказано выше, «сократической заготовки» для точного попадания в проблему знания.

После того как Сократ поинтересовался у Феодора тем, кто из нынешней афинской молодежи подает большие надежды, тот подзывает юного Теэтета и приказывает сесть подле Сократа. Далее приведем это место в переводе В. Н. Карпова.

С о к р а т. Конечно, Теэтет, чтобы мне рассмотреть и самого себя, каков я лицом («просопон»); так как Феодор находит, что я похож на тебя. Однако ж, если бы каждый из нас держал лиру, и нам сказал бы кто-нибудь, что они подстроены одна под другую, — тотчас ли бы поверили мы, или наперед испытали, музыкант ли тот, кто говорит это?

Т е э т е т. Испытали бы.

<…>

С о к р а т. Теперь же вот думаю я: если занимает нас сходство лиц, надобно нам рассмотреть, живописец ли тот, кто говорит это, или нет.

Т е э т е т. Мне кажется. (144е–145а)


Вроде бы ничего необыкновенного не произошло — обычная ситуация начала разговора, где Сократ как бы случайным вопросом начинает издалека захватывать собеседника в плен своего обаяния. Но далее читаем:

С о к р а т. Да ведь и я, дитя мое, учусь, и у него, и у других, которые, по моему мнению, знают нечто такое. Но, тогда как иное в этом отношении я порядочно держу, есть немногое, в чем недоумеваю и что надобно рассмотреть с тобою и с другими. И вот говори мне: учиться не значит ли делаться мудрее в том, чему учишься?

Т е э т е т. Как не значит.

С о к р а т. А мудрецы мудры, конечно, мудростью.

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. Но это отличается ли чем-нибудь от знания?

Т е э т е т. Что такое — это?

С о к р а т. Мудрость. Или в чем знатоки, в том самом и мудрецы?

Т е э т е т. Как же.

С о к р а т. Стало быть, знание («эпистеме») и мудрость («софия») — то же самое.

Т е э т е т. Да.

С о к р а т. Так вот это-то и есть, в чем я недоумеваю, и не могу достаточно понять сам собою: — что такое знание. Можем ли мы объяснить это?..

Ф е о д о р. В твоих словах, Сократ, нет ничего грубого; но приказывай отвечать кому-нибудь из мальчиков… ибо юношество действительно во всем получает приращение. Так вот, как начал, не отпускай Теэтета, но спрашивай его.

С о к р а т. Слышишь теперь, Теэтет, что говорит Феодор: не слушаться его, как я думаю, и ты не захотел бы, да и не следует молодому человеку показывать неповиновение, когда приказывает ему что-нибудь такое человек мудрый. Скажи же прямо и благородно: чем кажется тебе знание?

Т е э т е т. Да, надобно, Сократ, когда вы приказываете. Зато, если бы я и несколько ошибся, вы, без сомнения, поправите.

С о к р а т. Конечно, лишь бы только были в состоянии. (145с–146d).


Затем следует рассказ Сократа о повивальном искусстве и рассуждение о собственной неплодности в деле произведения на свет настоящего, истинного знания. После чего он предлагает Теэтету как бы поменяться с ним в этом местами(149–151е).

Теперь откомментируем приведенные места из текста диалога. Сначала Сократ только говорит, ссылаясь на Феодора, о своем гипотетическом сходстве с юношей в стремлении к добросовестности суждений. В шутливом обыгрывании Сократом внешнего подобия присутствует намек на некую последующую смену ролей (под одной «личиной»). Сходство как видно этим и ограничивается, поскольку Сократ не собирается в данной ситуации что-либо изрекать, а только спрашивать, т. е. не «рожать самому», а только «наблюдать за родами» со стороны и помогать «выкинуть», если это потребуется. И чтобы сложность проблемы знания была выявлена Теэтетом, предлагает тому быть изрекающим мысли ответчиком. Здесь от начала до конца цитируемого отрывка очевидно стремление заставить Теэтета принять на себя роль субъекта знания, который бы последовательно приводил бы формулировки принципов знания, построенных на субъективной основе вместо самого Сократа.

В этой сюжетной завязке формируется тот самый субъект знания, который в итоге будет приведен к отрицательному выводу по поводу первого вопроса диалога — есть ли тождественность между знанием субъекта и мудростью? Причем под «знанием» на протяжении всего диалога будет пониматься исключительно конкретно-субъективный подход, связанный с чувственным основанием. Истинный смысл знания — в мудрости, которая оказывается недостижимой для статуса такого субъекта познания.

Для Платона этот «субъект» так и останется своего рода конструкцией поясняющей сущее, но не бытийствующей «самой-по-себе» или «из-себя» вещью. Мудрость — в постижении целостности, а не в преумножении дефиниций, как об этом почти сразу же оговариваются собеседники (146d).

В истории философии многие парадигмы мышления воспроизводятся в новом обличии. Наверное, нет ничего удивительного в том, что много позднее в когитационном акте метафизического мышления Декарта можно без особого труда прочитать воспроизведение отдельных черт, касающихся структуры субъекта познания. В акте познания «я» будет представлено как «вещь мыслящая», тогда как его исходная природа будет вынесена за скобки:

S — O /Я,

т. е. в познании мира (res extens) человеческое «я» прячется под той же личиной («просопон») субъекта — res cogitans, сохраняя собственную природу скрытой от мудрости мира сего (см. «Размышления о первой философии»).

Иными словами, особый «трансцендентализм» (если так можно выразиться) платоновского «я» не позволяет так же легко, как это произойдет в век позитивизма, низвести человеческую целостность, выраженную в данном случае просто «мудростью» («софия»), до мозаичных компонентов, составляющих субъект знания, разомкнутого или обращенного к опыту, по сути дела к «иному», чем собственно человеческое «я».

 


Селиверстов Виктор Леонидович — сотрудник РХГИ.

ПРИМЕЧАНИЯ

[*] Работа выполнена в рамках проекта «Научные программы античной философии. Античная наука и философия, проблема метода в античной мысли»(грант РФФИ №01–06–99–501, руководитель проекта д-р. филос. наук, проф. Р. В. Светлов)

[1] Сочинения Платона/ Пер. проф. В. Н. Карпова, т. 5, СПб., 1879.
[2] Платон. Собр. cочинений: В 4 тт., т. 2, М., 1993.
[3] Скворцов Н. Е. Платон о знании в борьбе с сенсуализмом и рассудочным эмпиризмом. М., 1871.
[4] Декарт Р. Сочинения: В 2 тт., т. 2, М., 1994.
[5] Платон: pro et contra. Антология/ Составление и примеч. Р. В. Светлова, В. Л. Селиверстова. СПб., 2001.

© СМУ, 2001 г.