Е. В. Маракушина *

ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ МИФОЛОГИИ СУБКУЛЬТУРЫ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ, ПРОХОДЯЩИХ СЛУЖБУ ПО ПРИЗЫВУ

Материалы междисциплинарного гуманитарного семинара
«Философские и духовные проблемы науки и общества»
в рамках Седьмой Санкт-Петербургской Ассамблеи молодых ученых и специалистов, с. 139-152

Начиная разработку темы «Мифология армейской субкультуры», нельзя не упомянуть о понимании феномена «мифологическое мышление». Касаясь этой проблемы, можно с полной определенностью утверждать: для того, чтобы «впасть в мифологию», совершенно не обязательно обладать каким-то особым типом мышления. Мифология коренится не в сознании человека, а в его отношении к миру, в системе ценностей, в механизмах социальной регуляции поведения, формах и способах мировидения. Говоря о месте мифа в культурной традиции и о психологии мифа, мы, прежде всего, должны определить, что нас интересуют не сами мифы как определенные представления, верования или повествовательные тексты, но то, как мифы воплощаются на практике. Важно отчетливо понимать, что миф для носителя традиции и миф для постороннего наблюдателя (в частности, и для ученого исследователя) — это две принципиально разные вещи. Своеобразный конфликт внешнего и внутреннего восприятия мифа обусловлен тем, что сторонний наблюдатель видит несоответствие мифа реальности, носитель же традиции не сравнивает миф с реальностью, а стремится воплотить его в ней; миф для него более важен и обладает большей ценностью, чем реальность. В пределе миф упраздняет реальность и создает на ее место новую.

Для носителя традиции миф является также объектом веры, и как таковой не нуждается в верификации; скорее, наоборот, миф всячески оберегает себя от тех явлений действительности, которые могли бы посеять в нем сомнение. Мифологический объект придает этой действительности смысл и приобщает к сакральным ценностям.

Отношения мифа к традиции сложны и многообразны. Мы можем перечислить 4 основные позиции.

1. Мифы лежат в основании культурной традиции; они дают санкцию существующим обрядам и социально-общественным отношениям, объясняют происхождение мира и мироустройство.

2. Мифология проникает в самые различные сферы жизни и может быть извлечена не только из текстов повествовательного характера, но и из наблюдений.

3. Традиционность является глубоким внутренним свойством мифологии, ибо мифы не создаются людьми, но достаются им по традиции. Мифология унаследована человеком от предков и перейдет от него к потомкам. Это то, что дает индивиду ощущение его единства с социумом. В традиционности этого знания уже заложена его высокая оценка: оно прошло проверку временем, оно уже было опробовано нашими предками.

4. Мифология является не только частью культурной традиции определенного народа или племени, но и частью мифологической (или мифопоэтической) традиции всего человечества.

В наше время, особенно относительно к армейской среде, мы сталкиваемся главным образом с мифами политическими и идеологическими, которые имеют существенную специфику по сравнению с мифами традиционными (т. е. и мифами архаическими, и мифами религиозными).

Говоря о структуре и функциях мифа, можно отметить, что основой «мифологической картины мира» являются представления о космосе и хаосе (преодоление которого есть центральная тема мифа), а также пространстве и времени (т. е. своего рода «мифологический хронотоп»).

Одно из главных свойств мифологического пространства — его качественная неоднородность, наличие в нем сакрального центра и потенциально враждебной периферии, таково, например, пространство, описываемое армейскими фольклорными текстами. Данная неоднородность обусловлена, во-первых, возможными или обязательными событиями, происходящими в разных областях этого пространства, во-вторых, свойствами их постоянных обитателей («хозяев») и, в-третьих, различными присущими им условиями — природными, рукотворными или мифологическими, причем последние, несомненно, преобладают. Обычно миф в своей заключительной части фиксирует скачкообразный переход из одной пространственно-временной системы в другую, от единичности событий мифологических к повторяемости профанных, тем самым устанавливается соотнесенность мифа с повседневностью; профанное время даже может быть представлено как проекция мифологического — в известном смысле они параллельны.

Таким образом, благодаря своей постоянной активности и неугасающей актуальности миф как бы постоянно присутствует «здесь» и «сейчас». Можно представить себе, что для мифологического сознания существует некая «другая реальность», которая способна актуализоваться в «нашем» пространстве и оказывать на повседневную жизнь человека ощутимое влияние (либо благотворное, либо вредоносное — в зависимости от ситуации).

Начиная разговор о мифологии армейской субкультуры, нельзя не посвятить некоторую часть работы тому, что предшествует попаданию в субкультуру, а именно — обрядов проводов молодого человека в армию и связанной с этим мифологии.

Специфика таких ритуалов кроется в самой их природе: они представляют собой пример адаптации новой социально-исторической ситуации посредством традиционных схем. Таким образом, мы можем увидеть реакцию культуры на ситуацию, задаваемую извне. Исторически уход «в солдаты» являлся уходом из социума и ритуально обставлялся как смерть индивидуума, социальной единицы, с соответствующей мифологическим нарративом, что подтверждается множеством реминисценций из похоронных ритуалов. Позднее, когда служба становится общеобязательным стандартом, нормой —  она (служба) начинает восприниматься как проверка на соответствие некоему стандарту, внеположенному данному социуму, и потому абсолютно, предельно объективному. В настоящее время обряды проводов можно связать с мифологемой «отсутствующего, вырезанного времени», т. е. призывник останавливает в доме часы, его провожают вперед спиной или несут на руках, т. е. отсутствует как таковой ритуал «ухода» — «внебытия» — «возвращения», все обставляется так, чтобы возвратившись со службы, время, проведенное вне дома, лишилось своего бытийственного статуса.

С антропологической точки зрения служба в Вооруженных силах по призыву — это, прежде всего, один из основных современных институтов половозрастной инициации. «Дедовщина» генетически связана с нефункциональным уставом, так как официальная принудительная система прохождения воинской службы, лишая человека свободы в некоторых ее проявлениях, не располагает никакими эффективными стимулами. Внеуставные отношения имеют свои жесткие правила и логику. Более того, они имеют аналогии в истории традиционных культур, имеющих глубокие корни, а потому армейские реалии должны стать предметом всестороннего анализа, позволяющего раскрывать явления армейской жизни на основе законов человеческой природы и общества, т. е. стать предметом социальной антропологи».

Насилие в современной российской армии — не только механический консолидирующий фактор, но и генетическое средство самоорганизации. Осмысленное в социальной парадигме насилие представляет собой каркас системы ценностей в армии, а в апологии образа жизни превращается в идеологию. Идеология насилия предопределяет экстремальность сознания подобных социальных образований, в силу чего для их определения предложен термин «экстремальные группы». Таким образом, военнослужащий становится так называемой «базовой личностью», личностью, аккумулирующей в себе нормы общества.

С советского времени, с введением всеобщей воинской обязанности при минимальных льготах военная служба стала — и юридически, и фактически — обязательным этапом в жизни молодого человека. Став неизбежным, этот опыт со временем начал оцениваться как необходимый, и 2–3 года армейской (или флотской) службы превратились в функциональный аналог классической инициации в экзотических обществах. И осмысливаться она стала аналогичным образом. Так, сложилось представление о том, что армия дает молодым людям некое особое знание, необходимое для настоящего мужчины. Факт «превращения» юношей во взрослых людей как результат армейского опыта констатировался обществом через признание нового социального статуса за вернувшимися со службы. Уходящие на службу, точно так же, как инициируемые в экзотических культурах, оказываются за пределами своего сообщества, как в географическом, так и в социальном смысле. Они попадают в иным образом структурированный мир со своими традициями («дедовщиной») и корпоративным духом, в созидании которых каждый из вновь прибывших участвует с большим или меньшим энтузиазмом.

Лучше всего о специфической армейской системе ценностей, ставшей неотъемлемой частью личного опыта подавляющего большинства мужчин этой страны, говорит солдатская мифология, выражаемая в фольклоре. В ней формулируются представления о гендерных ролях, гражданская позиция, этические ориентиры и пр. Следует оговориться, что они, безусловно, не описывают всей полноты армейского опыта, всего спектра отношения к службе и не могут рассматриваться в качестве энциклопедии армейской жизни. В них мы имеем дело лишь со схемами, посредством которых артикулируется этот опыт. В солдатском фольклоре преобладают лирические, лиро-эпические и афористические (малые) жанры. Это песни типа баллад, «жестоких» и элегических романсов, шуточные, лирические стихотворения, афоризмы — философские и шуточные, прозаические и стихотворные, поздравления, пожелания и тосты.

Время службы для военнослужащего (здесь и далее под термином «военнослужащий» подразумевается военнослужащий, проходящий службу по призыву) — это срок, временной отрезок, границы которого призыв и увольнение в запас (демобилизация). Время является социообразующей категорией.

Уход в армию, воспринимаемый как потеря социального (и собственного!!!) тела, характерен инверсией социальных ролей. И, как итог, разрядкой психологической напряженности. Социальная стратификация в экстремальных группах детерминирована правом отсчета времени для тех, кто как бы не существует как социальное тело, и тех, кто социально осуществлен. Критерий социальной сущности — соотношение прав и обязанностей. Время между этими рубежами слабо дифференцировано. Его просто надо прожить, отбыть: «Солдат спит — служба идет», оно особого качества. Армейское время так же порционно, стандартизовано и однообразно, как солдатская диета.

Способы отсчета времени, принятые в нормальной, гражданской жизни, здесь не работают. Срок службы измеряется в количестве съеденной пищи, изношенной формы, количества повторений определенных процедур (обед, баня и т. д.).

Нарушение запрета —  писать заветные буквы ДМБ до срока — жестоко карается старшими товарищами. Но писать сроки службы в блокнотах никому не возбраняется, поэтому нет ничего удивительного в том, что на первой странице блокнота практически всегда помещается соответствующая запись. Этот срок может быть исчислен в абсолютных точных величинах (иногда неправильно посчитанных): «2 года, 24 месяца, 104 недели, 730 дней, 17 520 часов, 1 051 200 минут, 63 072 000 секунд — и я дома». Время службы определяет социальный статус солдата. Внутри армии есть свои социальные возрасты, которые наступают, в общем, автоматически: определяются сроком службы. Чем ближе к демобилизации, тем выше статус военнослужащего, проходящего службу по призыву, что выражается в его правах и обязанностях.

Для репрезентации статусных отношений в армии в процессе стихийного семиотического творчества изобретается метафорика, описывающая отношения субординации, основанные на «старшинстве». Отсюда такие обозначения разных «возрастов», как «дед», «старый», «шнур», «черпак», «молодой», «дух» и т. д. Перевод из одной категории в другую осуществляется при помощи своего рода rites de passage, со своими атрибутами и формами ритуала перехода. Один из основных этических принципов, пропагандируемых на «гражданке», — уважение к старшим и послушание младших — превращается в армии в способ легализации отношений власти. Апелляция к этой общеизвестной истине придает системе статусной дифференциации в армии характер абсолютной нормы. Но нужно отметить, как показали полевые исследования, такая система дифференциации поддерживается, как это ни странно, «снизу».

Магнетизм социального осуществления — та самая сила, которая приводит в движение машину экстремальных групп и дает ответ на вопрос, почему люди допускают доминацию над собой. Одним из принципов существования внутренней организации гигантской невоюющей армии в новых стратегических условиях стал абсурд, пронизывающий все сферы жизни этого организма. Это состояние порождает особую форму общественного сознания, вязанного с рефлексией абсурдности своего существования. Утеря мифологемы борьбы добра и зла — причина появления «дедовщины».

В экстремальных группах представлены два поведенческих комплекса — субъекта и объекта доминантных отношений, что подкрепляют знаки и символы иерархии. Материальная основа жизнеобеспечения  — фон и среда для реализации отношений означающего и означаемого: знаковый аспект начинает преобладать над собственно жизнеобеспечением по мере социального осуществления — роста социального статуса.

Срок службы проживается как отдельная жизнь, внутри которой есть свое рождение и смерть (крайние «возрасты» — духи и дембеля — это состояния «младенчества» и «умирания» солдата), молодость и старость. Здесь заново надо пройти такие этапы социализации, как обретение речи (умение правильно обращаться к старшим по званию и отвечать на вопросы) и способности ходить: «мужики учатся ходить два раза в жизни: 1 раз — в детстве, 2 раз — в армии». Если, как в настоящее время, военнослужащий во время службы не только не научается типично солдатским, мужским функциям — стрелять, минировать, воевать, одним словом, а занимается хозяйственной деятельностью или муштрой, то финал службы ассоциируется со «смертью», умиранием физическим, что вызывается умиранием статусным, роковой победы «подметалы» над «героем».

Для этой жизни свойственна динамика роста, такая же обязательная и неизбежная, как в «просто» жизни. Как оптимистично пишут в начале службы, «дембель — не девушка, мимо не пройдет». Так же оптимистично фольклор относится и к тому, что в данных статусных состояниях или все уже побывали, или еще побудут, что несколько уравнивает солдат друг с другом.

В рамках повседневной житейской аксиологии служба в армии бессмысленна, но только не с точки зрения солдата. Большинство из них постулирует свою службу и как инициационный период, и как средство для занятия в будущем определенной социальной ниши, и как средство для дальнейшей самореализации. Чтобы придать этому событию значение, оказывается необходимым использовать риторику другого дискурса — военно-патриотического. Иногда служба в армии репрезентируется как жертва, одновременно безвозмездная и невозместимая в принципе («два года выпали из жизни»). Время в таких текстах предстает как нечто целое, не дробное и почти материальное, как то, что можно отдать, подарить.

Одним из способов придания службе осмысленности является эксплуатация солдатским фольклором образа мужчины-воина. Солдаты словно примеряют на себя костюм героя, защищающего своих друзей, сестру. Нельзя не заметить, что защищаемый, тот, ради кого несет свою службу солдат, — это, как правило, ровесник или ровесница (а не мать или отец). Для представителей его возрастной группы служба в армии является актуальной частью повседневной реальности. Армия прямо или опосредованно влияет на их судьбы, систему ценностей и жизненные ориентиры. Во всяком случае, каждый из них должен выработать свое отношение к перспективе или же факту армейской службы. В силу специфики подросткового мира личная позиция в этом возрасте во многом зависит от мнения близких друзей и нередко отличается от позиции родителей. Вероятно, причиной тому сам факт обязательной военной службы при условии одинакового возраста призываемых, превращающий армейский службу в инициационный институт.

Достаточно интересным является то, что командиры и начальники военнослужащих (в отличие от последних, они проходят службу добровольно, по контракту), присутствуя в фольклорных текстах, обычно трактуются, как «иная реальность», которая, однако, имеет на них воздействие извне, и поэтому ярко выражается желание полного отделения от этого враждебного «чужого». Прямое же столкновение же с этими «чужими» чревато отделением от привычного социума и помещения в «чуждые», а потому враждебные условия, в которых уже представители «иной реальности» диктуют условия.

Служба в армии оценивается как особый мужской опыт. Солдатские блокноты, как яркие выразители мифологического сознания военнослужащих, предупреждают, что мужчина, который «сапог солдатских не носил», исключается из числа его потенциальных читателей. Другая категория исключенных — девушки, ровесницы военнослужащих, проходящих службу по призыву. Распространенное стихотворение «Письмо любимой» построено на сопоставлении контрастных миров — «гражданки», где проходит жизнь девушки, и мира армейской службы, который предстает как мужской мир, женщинам недоступный и непонятный, как опыт, разделяющий их и дающий молодому человеку право на снисходительное отношение к своей сверстнице. В армейской субкультуре формируются гендерные стереотипы, которые не выносятся за ее пределы. Один из таких стереотипных образов — неверная девушка, покой которой охраняет «ее солдат».

Однако, как показали опросы, 99 % военнослужащих, которые полагают, что их «ждут девушки», уверены, что они их дождутся. И в данном случае, мы можем говорить о подобном фольклоре как о варианте сакрального поклонения умершим, характерно выраженном в детском фольклоре. То есть объективно в сознании существуют два образа: с одной стороны, «неоцененного героя», а с другой стороны, гендерно-неуспешной личности, страх стать которой выражается в ответах, подобному следующему: «А меня две девушки ждут. Какая-нибудь да дождется!» (ответ военнослужащего первого года службы).

«Изменяя «своему парню», девушка не просто «перестает ждать» своего молодого человека, она предает солдата, а вместе с ним и те ценности, которые связаны с исполняемой им социальной ролью. Часто стихи построены как обращение от всех парней, несущих службу по призыву, ко всем девушкам-ровесницам.

И наказание «неверной» также иногда берет на себя вся группа. Существенно, что солдатский фольклор не предполагает возможности измены со стороны молодого человека. Он верный, надежный, способный на большое чувство, — словом, идеальный герой. Правда, таким его делают не личные качества, а судьба солдата: «Девушка, помни! В армии солдат прижимает к груди автомат и целует только знамя».

Вообще тон высказываний о девушках в солдатском фольклоре либо циничный, либо сентиментальный — в зависимости от того, в какой из двух ролей она выступает: как «неверная» или же как «ждущая». Надо заметить, что норма — когда у солдата есть девушка, которая ему пишет и тем самым берет на себя роль «ждущей», сама, между прочим, порой об этом и не подозревая. Это в большинстве случаев — игра во взрослых, своеобразная проба чувств. Конечно, бывают и исключения: и чувства искренни, и намерения определенны — вернуться из армии и жениться на любимой девушке, которая «дождалась». Но все же роман по переписке и разыгрывание драмы в случае «измены» — не только исполняемой, но и, безусловно, переживаемой — настолько типичное для армейской субкультуры явление, что позволяет говорить о разворачивании некоего стереотипного сценария, навязываемого социальным статусом. Как уже говорилось, в эту сферу вовлекаются не только несущие службу, но, шире, группа ровесников, для которых эти правила релевантны. Но если сравнить это с реальными мнениями, становится очевидно, что мифотворчество армейской жизни объективно имеет мало общего с повседневностью, что прекрасно осознают носители данного мифологического сознания, однако принадлежность к группе носителей этого сознания делает из носителя своего рода «супергероя», обладателя «высшей морали».

«Армия ума не дает, но дурь вышибает», т. е. доводит до нормы, принятой в обществе. Армия представляется, прежде всего, неким социальным институтом с воспитательными функциями. Задача этого института состоит в доведении до кондиции сырого материала и проверке его на брак. Армейский фольклор полон «образовательной» метафорики: «армия — школа хорошая. Но как хорошо в ней не учись, все равно оставят на 2 год.

Во всех этих случаях армия сравнивается с институтом, а род войск — с факультетом.

Психофизиологические механизмы, воплощающиеся в мифологии, универсальны, они порождают архетипические структуры. «Базовым» переживанием остается, вероятно, эгоцентрическая позиция познающего субъекта, пространство вокруг которого располагается концентрическими зонами, различающимися степенью близости/дальности, освоенности/чуждости, защищенности/проницаемости. Наблюдатель представляет себя находящимся в центре мира. Отсюда же проистекает кардинальное для фольклорного пространства разделение на «центр» и «периферию», причем к последней категории следует относить скорее не «чужое», а «недоосвоенное», промежуточное, примыкающее к рубежу, за которым находится «чужое». Во временной удаленности событий, хранимых памятью коллектива, можно видеть по меньшей мере трехступенчатую градацию. Во-первых, это события «вчерашнего дня», подлинность которых, в принципе, может быть прямо засвидетельствована рассказчиком. Во-вторых, это «историческое» прошлое, сообщение о котором передается «непосредственно-коммуникационным» способом. В-третьих, это собственно мифологическое (или мифологизируемое) «давно прошедшее», время рождения настоящего миропорядка, живое свидетельство о котором исключено по определению.


*Маракушина Екатерина Валерьевна — магистрант кафедры философии и истории религии философского факультета, преподаватель ФВО СПбГУ

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)