М. С. Розанова *

ВКЛАД Б. РАССЕЛА В СТАНОВЛЕНИЕ НАУЧНОЙ КАРТИНЫ МИРА XX в.

Материалы междисциплинарного гуманитарного семинара
«Философские и духовные проблемы науки и общества»
в рамках Седьмой Санкт-Петербургской Ассамблеи молодых ученых и специалистов, с. 99-107

XX в. внес коррективы в соотношение составляющих картины мира — науки, искусства (в частности, литературы), мифологии и философии. Новое отношение к миру предполагает сближение деятельности ученого и литератора, научного и художественного познания. Дело в том, что философии нужна понимающая ее не-философия, ей нужно философское понимание, подобно тому как искусству нужно не-искусство, а науке — не-наука. Им это необходимо не как начало или же конец, в котором они исчезнут, осуществив свое назначение. Они нуждаются в этом в каждый момент своего становления или развития. «Философия, искусство и наука становятся неразличимыми; у них словно одна тень нa троих, которая стирается сквозь их неодинаковую природу и неотступно за ними следует[1]. Поэтому нет никакого противоречия в том, что, начиная как деятель науки, Рассел обращается со временем к философии и к литературе.

Чтобы понять глубже творчество английского лорда, необходимо обратиться к тем условиям, в которых формировалась его незаурядная личность, и вместе с тем, показать, какое влияние он оказал на развитие многих направлений современной науки и философии. Во многом в работах Рассела мы можем проследить и нарождающиеся тенденции, получившие свое развитие впоследствии. Это проблематизация случайности, неопределенности, вероятности, многозначности, — всего того, что связано с последними представлениями о картине мира, и что нашло отражение в философских и литературных работах мыслителя. Нельзя забывать, что в 1949 г. его заслуги перед английской и мировой наукой были по достоинству оценены на родине: Рассел получил одну из высших наград Великобритании — орден «За заслуги». Любое исследование творчества Рассела, не включающее его научные разработки и представления, можно считать неполным. Особенно это относится к области его литературных работ, так как они заключают в себе всю глубину научного подхода и системы взглядов мыслителя. Не зная о столь важной стороне деятельности лорда Рассела, невозможно правильно и адекватно воспринимать и интерпретировать его философско-художественное творчество.

В период становления Рассела как деятеля науки, философа науки, писателя формирование картины мира осуществлялось на базе как научного (парадигмального), так и вненаучного (мифологического, религиозного, художественного) знания. Остановимся подробнее на основных чертах каждого из них.

Научная картина мира характеризуется тем, что посредством знания можно предвидеть события и, пользуясь знанием неизменных законов, управлять ими. В этой связи всякое признание существования неподвластных и неуправляемых сил, ограничивающих или захватывающих сознание, считается мифологией. А опыт, не верифицируемый наукой, приравнивается к фантазии, так что и мифотворческому воображению, и эстетическому воображению отказывают в праве на истину.

Еще А. Эйнштейн писал, что «художник, поэт, теоретизирующий философ и естествоиспытатель, каждый по-своему» занимаются «созданием простой и ясной картины мира[2]. Рассел, поддерживающий тесные научные и дружеские связи с легендарным ученым, придерживался подобного взгляда на природу научного знания. В 1931 г. философ, тонко чувствующий все происходящие изменения, писал: «Постепенно взгляд на науку как на знание оттесняется на задний взлядом на нее как на силу, управляющую природой. Именно потому, что наука дает нам власть над природой, она имеет большую социальную значимость, чем искусство. Наука как поиск истины равноправна с искусством, но не выше его» (курсив наш. — М. Р.)[3].

Можно констатировать тот факт, что в последнее время отношение к вненаучным формам знания заметно изменилось. Так, мистику теперь склонны трактовать как древнюю и глубокую духовную традицию с солидным прогностическим потенциалом, мировоззренческой проницательностью. В подтверждение чуткости и проницательности мысли Рассела, можно, обратившись к его работе 1918 г., найти следующее: «При известной сдержанности, есть доля мудрости, которой можно научиться у мистического сознания и которая едва ли достижима каким-либо иным путем[4]. Теперь исследования подтверждают, что между мистикой и наукой существуют многомерные связи. Именно в мистике родилась идея универсальности, цельности мира. Были эпохи, когда мистика дополняла науку, но, избавившись от смутного интуитивного постижения бытия, наука стала дробить познание.

Все виды творчества человека — отражение и воплощение единого универсума — основаны на единых законах бытия. В открытии этих законов наука и искусство идут, казалось бы, разными путями: в одних на первый план выдвигаются в качестве доминанты такие методы познания, как анализ, индукция, дедукция, эксперимент, опыт, наблюдение; в других — интуиции, вдохновения, постижения, перевоплощение. Однако между ними нет жестких границ: как правило, элементы и первого, и второго пути присутствуют в обоих вариантах. «Все великое искусство и вся большая наука возникают из страстного желания воплотить то, что предстает вначале неясной фантазией, неуловимой красотой, влекущей людей прочь от стабильности и покоя к прекрасным мучениям. Те, в ком живет это чувство, не должны быть стеснены оковами утилитарной философии, ибо их пылу мы обязаны всем тем, что возвышает человека[5]. Новое мировидение включает осознание того, что классическое научное понимание и рациональное постижение имеют свои границы. Мир настолько рационально постижим, насколько мы сами рационализировали его. Следовательно, необходимо ограничение рациональности[6]. Как писал Рассел в своей «Автобиографии», «критики любят обвинять меня в том, что я всецело стою на позициях рационализма и вот это как раз и доказывает, что я не всецело рационален[7].

Проанализируем некоторые открытия последнего времени, чтобы выявить их связь с происходящими изменениями в сфере духа. Второй основной закон термодинамики, согласно которому структуры устремляются к более вероятному, менее комплексному состоянию, а теплота всегда переходит от более теплого к более холодному телу — и никогда не наоборот, — этот закон был открыт в XIX в., но на сознание Нового времени (вплоть до нынешней смены эпох) реально никак не повлиял. Рано или поздно происходит смена парадигм, и если прежняя наука апеллировала к понятию замкнутой или изолированной системы, то сегодня, с введением представления об открытых системах, мы получили возможность понимать Вселенную как органическое целое (что очень близко к древним формам знания), раскрывающееся самыми разнообразными способами — способами, находящимися в отношении комплементарности друг к другу (на фоне этого происходят новые процессы в культуре, столкновение цивилизаций и смешение процессов, диалог культур). Сегодня новизна постановки проблемы выражается в том, что естественные науки все в меньшей степени играют роль идеала научного знания, в то время как явно недооценена роль других форм знания. Возникла необходимость универсализации, всеобщности знания, которая может быть достигнута плюралистичностью методов и пересечением дисциплинарных границ (науки, философии, искусства)[8]. Вероятно, наука будущего будет способствовать созданию целостного взгляда на мир и выйдет за пределы, поставленные классической культурой Запада. Здесь хочется отметить сближение восточной традиции и западных научных изысканий, что является одним из многочисленных примеров происходящего отказа от европоцентризма и поиска новых путей к нестандартному познанию человека и мира, отличающегося принципиально иным видением мира, глубиной переживания смысложизненных ситуаций[9].

Открытие теории относительности А. Эйнштейна привело к осознанию, что больше нет удобного понятия статичного целого. Есть только отношения самостоятельных и неодновременных систем. В системе нет полной, а есть только частичная прозрачность. И, наконец, теорема Геделя о неполноте формализованных систем подорвала столетние стремления к лейбницевскому принципу универсализации математики. Оказалось, что детерминизм и непрерывность верны только в ограниченных областях, а действительность следует не одной-единственной модели, а нескольким. Она конфликтна и обнаруживает единство только в специфических масштабах, но не в целом. Множественность, прерывность, антагонизм, случайность, неопределенность проникают теперь в самое ядро научного сознания[{10}].

Само понятие вероятности без преувеличений называют знаменем теоретического естествознания второй половины XIX — середины XX в. Правомерно утверждение, что современное понимание проблем бытия и познания не может быть удовлетворительно раскрыто, если оно не включает в себя анализ природы вероятности. Теория вероятности и ее приложения олицетворяют собою тот весьма длительный и плодотворный этап развития науки (вторая половина XIX — первая половина XX в.), который ныне широко принято характеризовать как неклассическую науку. Для раскрытия природы случайности весьма существенно, что ее вхождение в структуры научных методов вскрыло ограниченность классического образа мышления. Согласно классическому подходу все реальные взаимосвязи могут иметь лишь строго однозначный характер, соответственно, структура научных теорий не может включать в себя какие-либо неоднозначности и неопределенности[11]. Поскольку вероятностные методы и статистические закономерности включают в свою структуру случайность, а, следовательно, и некоторые неоднозначности и неопределенности, то встал вопрос об их статусе. Одним из представителей современной науки, который попытался установить статус вероятности, был Рассел. Он утверждал, что вхождение случайности в структуры научных методов означает, что она должна рассматриваться как одно из важнейших начал строения и эволюции мира. Вероятностный образ мышления проник почти в каждую область нашей интеллектуальной жизни. Вне случая невозможно понять жизнь человека во времени. Случайность стала характеризоваться и как «регулятор» жизненных процессов. Эмпедокл, отмечал в «Истории западной философии» Б. Рассел, «рассматривал ход вещей как регулируемый скорее случайностью и необходимостью, чем целью. В этом отношении его философия была более научной, чем философия Парменида, Платона и Аристотеля».

Теория вероятности, придавая принципиальное значение представлениям о случайности и независимости, выражает и тот принципиальный факт, что будущее открыто. Тем самым признается, что в процессах развития возможным оказывается появление истинно нового как несводимого к существующему или же существовавшему[12].

Вхождение случайности в сферу науки подтвердило удивительные догадки древних мыслителей о том, что изменения в поведении объектов и систем могут иметь внутренние основания. Где имеет место случай, там нет предсказания событий. В древности представления о вероятности относились также к характеристике нашего знания — признавалось наличие вероятностного знания, отличающегося от достоверного (истинностного) знания и от ложного (заблуждения). Как замечает Б. Рассел, два скептика, Карнеад и Клитомах, «ополчились против верования в божество, магию и астрологию, которое все более и более распространялось. Они также развили конструктивную доктрину, трактующую о степенях вероятности, хотя наше чувство уверенности никогда не может быть оправдано — одни вещи кажутся более истинными, чем другие. Вероятность должна руководить нами на практике, ибо благоразумие требует действовать согласно наиболее вероятной из возможных гипотез».

Изначально у Рассела, как и у многих других исследователей его времени, в качестве базовых моделей в разработке языка теории вероятностей выступили модели азартных игр. Работая над моделями азартных игр, Рассел писал: «теория вероятности находится в чрезвычайно неудовлетворительном состоянии, как с точки зрения логики, так и с точки зрения математики. Если монета в самом деле выбирает случайно упасть ли ей орлом, или решкой, то есть ли у нас основания говорить, что она выберет первое примерно так же часто, как и второе? Не может ли случайность точно так же всегда приводить к одинаковому выбору? Это не более чем предположение, поскольку для догматических утверждений предмет слишком неясен[13].

Придавая теории вероятности принципиальное значение в современной науке, признавая ее роль в философии и ее огромное влияние на представления о мире и законах его функционирования, Рассел тем не менее не дает нам четкой характеристики понятия вероятности, ограничиваясь лишь тем определением, что «вероятность, по-видимому, является одним из самых главных открытий современности», и при этом прибавляет с присущей ему иронией: «Но только никто точно не знает, что это такое».

Все это доказывает, что несмотря на столь основополагающее значение теории вероятности, ее концептуальное осмысление остается еще весьма проблематичным. Beроятность имеет важнейшее значение для развития науки, но она еще не принимается должным образом современным учением о бытии и познании, а также нашим мировоззрением. Как писал сам Рассел, и к его позиции стоит прислушаться, встретив случайность в реальной жизни в качестве одного из ее компонентов, он ни на секунду не усомнился бы в необходимости уделить ей внимание, отметить ее присутствие и значение.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М., 1999. С. 279.

[2] Эйнштейн А. Собрание научных трудов: В 4 т. М., 1967. С. 40.

[3] Russell B. The Scientific Outlook. George Allen & Unwin, Ltd. 1931 P. IX.

[4] \textit{Russell B. Mysticism and Logic. George Allen & Unwin, Ltd. 1918. P. 11.

[5] Russell B. Education and the Good Life. New York, 1954. P. 312–313.

[6] Розанова М. С. Проблемы смены парадигм рационального на рубеже тысячелетий // Труды международной научной конференции: В 2 т. Т. 1. Волгоград, 2000.

[7] Russell B. Autobiography of Bertrand Russell. Georg Allen & Unwin, Ltd, 1967. P. 33.

[8] Колесников А. С. Современная философия: кризис или смена парадигм? // Философия на рубеже веков. СПб., 1996. С. 8–26.

[9] Колесников А. С. Современная зарубежная философия: генезис и проект // Вестн. С.-Петерб. ун-та. 1995. Сер. 6. Вып. 3. С. 38–40.

[10] Дианова В. М. Постмодернистская философия искусства: истоки и современность. СПб., 1999. С. 169–171.

[11] Сачков Ю. В. Вероятностная революция в науке (Вероятность, случайность, независимость, иерархия). М., 1999 С. 135.

[12] Там же. С. 141.

[13] Рассел Б. Философский словарь разума, материи и морали. Рort-Royal, 1996. С. 40.


*Розанова Мария Сергеевна — аспирантка кафедры современной зарубежной философии философского факультета СПбГУ

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)