Е. Э. Сурова *

УПОРЯДОЧЕННОСТЬ ПОВСЕДНЕВНОСТИ: ФОТОГРАФИЯ

Материалы междисциплинарного гуманитарного семинара
«Философские и духовные проблемы науки и общества»
в рамках Седьмой Санкт-Петербургской Ассамблеи молодых ученых и специалистов, с. 68-73

Обыденность или повседневность — эти два термина существуют, взаимно переплетаясь. Статусность слова побеждает относительность понятий. Отталкиваясь от данности, мы должны различить, что в наличном полагает бытийственность воспринимаемого, а что некоторую повторяемость, последовательность преходяще-доступного. Воспринимаемое получает таким путем некий образ, занимающий то или иное место в системе продуцируемого воображаемого. Этот образ тяготеет к удвоенной размеренности, где, помимо его наличия, пульсирует обращение: «а на самом деле». Так вот, это «самое дело» выявляет упорядоченность повседневности, обращенную к позиции другого, который с необходимостью определен. Самость деятельности является неизбежным структурирующим фактором, благодаря которому совершается обыденность, которая, по Хайдеггеру, «есть напротив бытийный модус присутствия и тогда и именно тогда, когда присутствие движется в высокоразвитой и дифференцированной культуре» (Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. В. В. Бибихина. AD MARGINEM, М., 1997. С. 50).

Понятия «обыденность» и «повседневность», таким образом, мы можем отнести к различным дискурсивным практикам. При этом необходимым становится предположить, что обыденность передает метафизическую позицию присутствия, заполняя объем «жизненного мира», в то время как повседневность в рамках широкого культурологического проблемного поля задает возможность соотнесения повторяющейся событийности, сохраняющейся как фиксированный опыт индивида. Именно поэтому проблема повседневности может быть выявлена в доминировании в той или иной культуре определенной формы фиксации опыта.

Повседневные впечатления составляют содержание нашей жизни. Но мы не можем сразу однозначно решить, что из произошедшего останется в нашей памяти. Оглядываясь назад, обращаясь к событиям детства, мы теряем логические связи, получая лишь «раскадровку» памяти. Запечатление ситуации может быть вполне случайным. То же самое происходит с фиксацией в кадрах фотопленки значимых событий жизни, поскольку не всегда фотоаппарат оказывается под рукой. Скажем, часто именно наиболее ценные и значительные события выпадают из процесса фотографирования. Поэтому и фиксируются в большинстве случаев события случайные. Но именно их мы воспроизводим в памяти, перелистывая страницы фотоальбома. Они воссоздают весь комплекс синестезийных переживаний, поскольку изображение легко реконструирует объем ситуации.

Во французской культуре ХVI в. возникает карандашный портрет как самостоятельный жанр, который изображает часто совершенно неприметные лица, выполняя ту же роль, что в современном мире фотография. То есть возникает рисунок не как произведение искусства, а как способ сохранения личных воспоминаний. Мемуары, альбомы и дневники постепенно занимают значительную часть интимного пространства обыденности. Они трансформируются в ходе европейской истории, к концу ХХ в. обретая ряд интересных форм. Это —  подростковые анкеты, дополненные стереотипными выдержками из литературных произведений или какими-либо изображениями. Такая форма «альбома» уничтожается по сути индустрией маскульта, когда начинается промышленное производство таких форм интимных записей, где на долю «владельца» выпадает только действие заверения документа личной подписью. Иной вариант создает фотоальбом с подписями под изображением, восстанавливающий хронологические и смысловые цепочки, задающий возможность объема коммуникации для «читателя». Коммуникация же при этом становится также формой присвоения, в общении с персональной историей мы обретаем что-то, чему соответствует лишь «Мое»: мой друг, мой коллектив, мои коллеги, моя семья. И здесь возникают свои формы фиксации событий. Как уже ранее упоминалось, сейчас это чаще всего фотоальбомы, постепенно заменяющиеся видеозаписями. Причем если 100 лет назад таким образом фиксировались лишь наиболее значимые события (кстати, безоговорочно сопровождаемые ритуальными действиями) как то: рождение, свадьба, награждение и некоторые другие, то сейчас семейные фотоальбомы заменяются фотоальбомами конкретных событий, допустим, отдельной поездки. Любопытен в такой фиксации интерес к спонтанным жестам, а не постановочным позам. Каждый фотографирующий пытается уловить саму жизнь.

Фотография с момента своего появления, без всяких сомнений, имеет огромное социальное значение. Она стала новым способом записи. Если мы посмотрим на предшествующие формы фиксации опыта, то можем с некоторой долей вероятности утверждать, что появление этой формы изменяет временную картину мира. Так иероглиф связывает социально значимое событие с календарем, фонографическая запись превращает социально значимое событие в хронологический факт. Появление фотографического способа записи создает индивидуальную хронологию, таким образом, фотография изменяет само представление об истории, факте и событии. История врывается в повседневность, а повседневность становится историей. Это само по себе ставит ряд вопросов о специфике фотографической записи. На какой-то момент фотокадр становится настолько значимой формой записи, что это фиксируется даже в устной речи. Появляются такие выражения, как «Ну ты, кадр!», а в официальной идеологии — «Кадры решают все».

Фотография — «след» индивидуального присутствия, она является документом, и, таким образом, может быть прочитана. Она, как и любая форма записи, является особым видом творчества, некоей демиургией, мастерством. Здесь мы можем говорить о сущностной двойственности фотографии, которая выражается в том, что она является, с одной стороны, «следом» бытия, то есть неким вариантом инобытия, а, в качестве художественного образа, способна к порождению нового бытия. Если возможна фальсификация фотографии, модификация фотоизображения и создание возможных, но не существовавших в реальности образов, то мы имеем дело с созданием нового бытия. То есть фотография как специфический язык является основой создания потенциально возможной, или виртуальной реальности.

Ситуация трагического одиночества человека в современном мире рассматривалась неоднократно. Присвоив себе функции творца, мы обрели некую автономность, где понимание оказалось лишь допущением, при этом ставилось во главу угла, так как каждый автор нуждался в опыте признания. Стремление к максимальному пониманию породило выражение «понять с полуслова, полувзгляда». Фотография дает нам даже нечто большее. Здесь и происходит удвоение визуальности, где значим как взгляд автора, так и взгляд зрителя.

Сегодня меняется статус книги, музея, выставки. Зритель желает быть соавтором. Отсюда возникает стремление к акционизму в различных видах искусства. Если Новое время постулировало позицию насилия над природой, то наша эпоха, обретя опыт как позитивных, так и негативных последствий оного, потребовала полноты ощущений, духовных и телесных, и разнообразных вариантов наслаждения. Ситуация повернулась против нас самих, ибо объектами насилия стали мы сами. Каждый творец обрел право на автономное бытие, где структурирование внутреннего пространства неразрывно связывается опытами над собственным телесным образом. Хочется привести перефраз из Лакана, который, как кажется, удачно определяет возникающую ситуацию: вещи смотрят на нас, поскольку мы глядим на них. Но тогда мы теряем важнейшего соучастника, а именно зрителя. Теряется смысл демонстрации произведений искусства. Но, как говорилось ранее, фотография создается удвоением взгляда. Именно здесь открывается многообразие перспектив, так как присутствует возможность соавторства. Событийность присутствия Автора и зрителя создает коммуникативную модель повседневности, в которой снимается проблема понимания, как структурирования логической определенности речи. Позиция визуальной фиксации опыта, разрастающаяся в бесконечном видеоряде экрана, будь то телевизионного или компьютерного, оказывается гораздо объемнее и доступнее восприятию любого представителя культуры, поскольку вовлекается в ситуацию сопереживания. Причем стоит отметить, что визуальная фиксация опыта обретает в современном мире тотальный характер.


*Сурова Екатерина Эдуардовна — канд. филос. наук, преподаватель кафедры философии культуры и культурологии философского факультета СПбГУ

 

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)