С. Б. Никонова *

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И ПОСТУПОК

Материалы междисциплинарного гуманитарного семинара
«Философские и духовные проблемы науки и общества»
в рамках Седьмой Санкт-Петербургской Ассамблеи молодых ученых и специалистов, с. 38-42

Для эстетики и литературоведческой практики последнего времени характерен спор, ведущийся вокруг выдвинутого постструктуралистскими течениями тезиса о бесконечном и не ограниченном никакими содержательными рамками количестве возможных интерпретаций любого текста. Подобный интерпретационный анархизм выглядит пугающим и вызывает очевидный протест, ссылающийся, в крайнем случае, хотя бы на факт материальной ограниченности текста. Однако, можно сказать, что здесь, как и везде, постструктуралистские мыслители не столько воодушевленно утверждают интерпретационную свободу читателя, сколько пытаются критически взглянуть на возможности его отношения с текстом и поставить под сомнение ту беспроблемную уверенность, с которой текст оставляется на полную ответственность автора.

Ведь как бы то ни было, невозможно оспорить тот факт, что в действительности тексты интерпретируются по-разному, причем иногда интерпретации свободно дополняют одна другую, иногда же одна другую опровергают. Интерпретация никогда не может быть совершенно однозначна, она, по крайней мере, многоуровнева. И в этом контексте не так важен теоретический (и в некотором роде бесполезный) вопрос о том, содержится ли в тексте какое-то единственное, безусловное содержание, как практический вопрос о том, почему множество людей находят в нем разное.

Ответ кажется банальным: это может зависеть от личного опыта, окружения, воспитания, культурного уровня, темперамента, психологического состояния, возраста, обстоятельств, в которых читается текст, других текстов, известных читателю, или читаемых параллельно; от исторической и национальной принадлежности, вероисповедания; в конце концов, от настроения и погоды на улице. Тысячи факторов, внутренних и внешних, определяют то, с какой же точки зрения, какими глазами человек станет смотреть на текст.

Однако практический вопрос имеет в себе и другую сторону: устойчивую убежденность, что текст может повлиять на человека. Человек не только интерпретирует под действием обстоятельств, но и действует в этих обстоятельствах под влиянием прочитанного. Текст способен оказывать влияние на действия человека, слова могут влиять на реальность. Этот момент обратного воздействия также затрагивается в рамках постструктурализма (см. об этом, напр.: Miller J. H. The Ethics of Reading (1987); Versions of Pygmalion (1990)). И этот момент является немаловажным, так как относится к непосредственной жизненной практике, к сфере реальных действий. Однако в некотором смысле две стороны вопроса оспаривают одна другую: если читатель интерпретирует по воле обстоятельств (вычитывает в тексте те или иные стороны, обращает внимание на те или иные моменты из содержащихся в нем), то как можно сказать, что он действует именно под влиянием текста, и не стал бы действовать так же без всякого текста, или под влиянием любого текста?

Уверенность, что текст содержит в себе некое устойчивое содержание, независящее от интерпретации читателя, является, собственно, основой распространенной цензурной практики, гонений на книги, учения или произведения искусства. Сжигая или просто запрещая книгу, полагают, что сжигают или запрещают идею. Не может ли, однако, сложиться так, что сжигая или запрещая книгу, создают, или выставляют напоказ ту или иную идею, с которой хотят расправиться? Распространена шутка о том, что каждый видит в меру своей испорченности. Если часто складывается так, что запретив книгу, делают ее более интересной, то, вдобавок, не делается ли она еще интереснее благодаря тому, что запрет выявляет тайные сомнения, страхи, а может и тайные желания запрещающих? Так, критикуя какую-нибудь поэму за фривольность, не делают ли ее тем самым фривольной, а подходя к ней же с точки зрения красоты слога, не забывают ли о ее фривольности, или, толкуя ее аллегорически, не могут ли сделать ее возвышенной и чистой? Пусть все это  —  стороны, уже содержащиеся в такой поэме, но самый простой предмет опыта имеет столько сторон, что конечному человеческому сознанию едва ли под силу их охватить.

Итак, запрещают или поощряют существование некого текста, видимо, желая, чтоб он определенным образом действовал или не действовал на умы людей (не случайно же Екатерина II говорила, что Радищев опаснее самого Пугачева). Однако, значит, предполагают уже, что люди непременно склонны будут именно к такому действию, именно к такой реакции, стоит их только чуть-чуть подтолкнуть, да еще рационально, осознанно, обоснованно. Но другие люди в другой ситуации будут читать тот же текст сколько угодно, и еще неизвестно, к чему именно он их подтолкнет и на какие мысли наведет. Так что, чтоб возложить на текст вину за идеи, нужно сделать его прочно привязанным к ситуации, превратить, например, в конкретную социальную критику, лишить его формальной, текстовой значимости, и запретить ему тем самым быть понятным в других ситуациях. Но и тогда он будет не столько виновен в действиях читателей, сколько разделит с ними вину за единый порыв. Запрет на текст будет признанием поражения запрещающих, поощрение текста выдаст тенденциозность. С печалью можно констатировать, что если современные законодательства периодически впадают в морализм и выступают с цензурными порывами, то тем самым они признают неспособность бороться с тем, что запрещают.

Итак, если на авторе лежит часть ответственности за интерпретацию  —  то лишь постольку, поскольку он есть человек среди людей, и первый интерпретатор своего текста, пытающийся подогнать слова под свою интерпретацию. Однако не так же ли и читатель именно «подгоняет» слова под свое видение мира, свои желания и возможности? Умный автор всегда сможет указать обвинителю на те стороны, которые не были замечены, которые, быть может, противоречат первым, опровергают полностью видение читателя. Два человека могут говорить об одном и не понимать друг друга, а могут говорить о разном, считая, что друг друга понимают. Так же могут соотноситься и читатель с текстом. Вступив же в доскональный, чуткий, вдумчивый диалог, собеседники смогут глубже понять друг друга, и читатель сможет глубоко вникнуть в текст. Но тогда не останется ни пафоса, ни раздражения, потому что главное, что можно понять о собеседнике  —  это то, что он человек, а главное, что можно понять о тексте  —  это то, что он текст. Текст  —  и значит, в первую очередь, формальная, знаковая система, выстроенная по определенным правилам грамматики и риторики, составленная из слов, а не из реальных событий, такая система, которая рождает отклик душе, но всегда остается только искусством, а не реальностью, реальность же содержится в человеке, и лишить его права нести ответственность за интерпретацию  —  значит лишить его права на рациональность и свободу.


* Никонова Светлана Борисовна — канд. филос. наук, ассистент кафедры этики и эстетики философского фак-та СПбГУ

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)