М. В. Яковлева *

ОБРАЗ ЖЕНСТВЕННОСТИ КАК БЫТИЕ-ПОД-ВЗГЛЯДОМ

Материалы междисциплинарного гуманитарного семинара
«Философские и духовные проблемы науки и общества»
в рамках Седьмой Санкт-Петербургской Ассамблеи молодых ученых и специалистов, с. 20-24

Термины «гендер» и «насилие» не существуют до языка и вне его, поскольку только через репрезентацию «нечто» может обрести статус онтологического феномена. Цели участников «насилия» всегда противоположны, но отличительной чертой — косвенное уравнение двух участников обмена насильственными действиями — «субъекта» и «объекта» соперничества (мужское начало в этом случае всегда приписывается объекту). Если говорить о насилии по отношению к женщине, то всегда угнетение по признаку пола в большей степени направлено на сексуальность женщины.

Насилие — это угнетение и принуждение. На поощрении сексуального принуждения всегда вырастает расизм, который провоцирует изнасилования, являющиеся эффективным оружием массового террора (Анджела Девис «Расизм и миф о черном насильнике»; Джоан Рингельхайм «Женщины и Холокост: переосмысление исследований»). Джин Маккелар в книге «Изнасилование: соблазн и ловушка» пишет: «Насилие —  это правило игры на выживание». Анджела Девис, рассматривая расизм как угнетение по признаку расы и сексизм как дискриминацию по признаку пола, соединила это в двойное угнетение по отношению к цветным женщинам. Центральным местом в расизме она выявила «миф о черном насильнике», а поскольку существует «мифический насильник» должна существовать и «мифическая шлюха». Существование такой мифической шлюхи как жертвы и дает возможность существования насилия в целом. И, как считал Ламброзо, преступные наклонности всегда отражаются на лице человека, но в большинстве случаев распознать насильника в толпе невозможно. Зато образ «жертвы» тиражируется, и пропагандируется в средствах массовой информации, в кино-фото-индустрии, а так же в семье, как трансляторе социо-культурных традиций играет немаловажную роль в описании такого имиджа.

Уголовные хроники, повествующие о жертвах насилия, начинают с описания одежды и возраста (короткая юбка, обтягивающая майка, высокие каблуки, довольно юный возраст и т. п.). После чего зритель делает безапелляционный вывод: «сама напросилась». Но вопрос в том, как юбка могла спровоцировать изнасилования. Во-первых, подобная одежда утрированно подчеркивает принадлежность к полу и приоритет ей отдают молоденькие девочки и девушки, запугать которых не составляет труда вследствие неокрепшей психики; во-вторых, женщины, торгующие своим телом, всегда одевались в яркие подчеркивающие принадлежность к полу одежды. И «обнажающая» одежда может быть воспринята как «призыв» к соитию, в этом случае это доказывает неправильность выбранного образа репрезентации с последующей его интерпретацией. Все это служит иллюстрацией культурной парадигмы и динамики развития общества в целом. Так же такой типаж бесшабашной, беззаботной и легкомысленной особы проецирует иллюзию взаимности и безнаказанности (поскольку этот образ догматируется нарратитивным кинематографом и СМИ, как образ «шлюхи»). В реальной жизни приверженцы этого стиля подвергаются не только физическому насилию или осуждению со стороны социума, но и испытывают изнасилование взглядом. Таким форматом агрессии может быть подвергнута любая женщина. Такое рассматривание, сформированное доминирующим порядком, структурирует способы зрения и наслаждения в процессе смотрения (скопофилия — самолюбование через роль рассматриваемого, как источник удовольствия), а также анализируя удовольствие или красоту, одновременно разрушая анализируемое. Результатом такого рассмотрения может быть некое «улюлюканье», фраза одобрения или неодобрения, или свист (освистание), что в свою очередь уходит корнями в площадную, карнавальную, популярную культуру, где свист — это реакция на зрелище. Таким образом, женщина это и наррация и зрелище, здесь можно провести параллели с кинематографом, таким образом, женщина теряет свою реальность, сущность и вообще возможность существования, что приводит в отношении к женщине как к иллюзии, «ничему».

Насилие всегда утверждение власти. Даже для утверждения «власти женщины» над мужчиной через сексуальность проходит через насилие над собственным как телом, так и внутренним миром. Женщина всегда как образ, мужчина как обладатель взгляда, женские роли коннотируют бытие-под-взглядом. Женщина держит на себе взгляд, разыгрывает и означает мужское желание. В этом случае значение имеет только то, что репрезентирует героиню, сама по себе женщина не имеет ни малейшего значения. Здесь существует парадокс желания нравиться, желания испытывать на себе восторженные взгляды, этот некий эксгибиционизм приводит к потребности соответствовать идеалам красоты. Но взгляд приятный по форме, может быть опасным по содержанию, и женщина соединяет на себе этот парадокс. Потребность в такой агрессии (причем не воспринимаемой женщиной как насилие) ведет к подгонке своей сущности под репрезентативный образ идеала, причем кино занимает особое место в процессе производства идеалов Я, выраженное в системе «звезд», поскольку они образуют комплекс подобий и различий. Здесь присутствуют механизмы идеализации — отображение всегда лучше реальности, с постепенным отделением и последующей подгонкой под него реалий. И адекватное восприятие типажного образа репрезентируемого каким-либо индивидом, характеризуется психологической компенсаторностью за потраченные силы или физические страдания (пластические операции, неудобная одежда, финансовые затраты и т. д.). Это узнавание самого себя  — «счастливый момент» («зеркальный момент» предшествующий языку у ребенка. Жак Лакан). Причем часть процесса ухода за собой, как периода подготовки образа, всегда связана с болью (выщипывание бровей, бритье, содержание тела в спортивной форме, затягивание талии и т. д.). Это некая романтизация боли — чтобы быть красивой надо терпеть. Это придает женской психике мазохистский оттенок, приучая к принятию такого своего образа, который основан на пытках тела, удовольствий от пережитой боли (Андреа Дворкин). Отсюда тип ухоженной женщины воспринимается как интеллектуально скудный и творчески бесплодный, поскольку все силы и все ценности проецируются на тело и его украшение. Шансов завоевать расположение мужчины у такой женщины гораздо больше, так как сфера ее интересов не выходит за рамки субъективного, за рамки себя и она никогда не посягнет на власть мужчины, поскольку превосходство, построенное на культурно обоснованном подавлении женщин, а также на чувстве стыда, страха и в конечном итоге на сексе, закреплено в императиве «по уходу за женским телом» и «их не надобно принуждать, ибо они любят свое рабство» (Олдос Хаксли). Но эта теория так же лишь субъективация мужских желаний, поскольку техника создания образа отшлифована женщинами тысячелетиями, именно идентифицируемый мужчинами образ они используют как мощнейшее оружие для достижения своих целей, ведь роль жертвы — всегда политически выгодна. Понятие «жертвы» подразумевает уже совершенный акт насилия, т. е. угнетенность, что снимает повторность насилия, так как цель — угнетение уже достигнута и позволяет проявлять истинную мужественность — покровительство и помощь. Это ведет к снятию агрессии и ослаблению давления, т. е. обретению свободы.


* Яковлева Мария Викторовна — аспирант факультета философии человека РГПУ им. А. И. Герцена

 

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)