В. М. Барановская*

ФИЛОСОФИЯ КОСМИЗМА В РОМАНЕ А. ГРИНА «БЛИСТАЮЩИЙ МИР»

Материалы междисциплинарного гуманитарного семинара
«Философские и духовные проблемы науки и общества»
в рамках Седьмой Санкт-Петербургской Ассамблеи молодых ученых и специалистов, с. 8-14

При анализе идейно-образного содержания романа А. Грина «Блистающий мир» на первый план, несомненно, выдвигаются проблемы связи его с философией русского космизма, с тем уникальным так называемым «космическим» направлением научно-философской, образно-поэтической, религиозной мысли, которое было популярным в русской культуре конца XIX — первых десятилетий XX в.

Революционная эйфория 1917 г. с ее пафосом кардинального преображения мира и человека, с ее надеждами на вероятность нового, лучшего этапа развития мировой цивилизации, оказавшиеся созвучными философской проблематике русского космизма, обусловили в 20–30-е годы повышенный общественный интерес к этому явлению, расширение круга мыслителей, писателей, поэтов, затронутых его идеями, даже привели к возникновению в 20-е годы своеобразного биокосмического максимализма, выразившегося в движении биокосмистов.

Именно в момент наивысшего общественного интереса к проблемам покорения космоса и обретения человеком бессмертия создается роман А. Грина (вторая половина 1921 — март 1923 г.). Центральная идеологема романа — преобразование человеческой природы, мыслимое автором как одновременное преображение и материи (тела), и духа. Главное действующее лицо «Блистающего мира»  —  Друд, человек летающий. Образ этот навеян конкретными идеями из трудов основоположников русского космизма. В первую очередь, это требование непременного преобразования физической природы человека, выдвигавшееся в разное время Н. Федоровым, В. Соловьевым, В. Вернадским и другими космистами. В учении космизма о человеке он рассматривается как существо несовершенное, «промежуточное» и в физическом, и в духовном плане. Отсюда и учение В. Вернадского о замене «гетеротрофного» человека «автотрофным», и метафизические размышления В. Соловьева об объединении человеческой и божественной энергий, и утверждение Н. Федорова о долге каждого выработать в себе иную сущность, причем одна из сторон человека с этой новой сущностью — органическая возможность летать: «Органами его сделаются и те способы аэро- и эфиронавтические, помощью коих он будет перемещаться[1].

Победа над пространством (воздушным, космическим) мыслится космистами (А. В. Сухово-Кобылиным, Н. Федоровым) как естественная функция преображенной человеческой природы. При этом, по мысли Н. Федорова, «несмотря на такие <…> изменения, в сущности человек ничем не будет отличаться от того, что такое он ныне, он будет тогда больше самим собою, чем теперь; чем в настоящее время человек пассивно, тем же он будет и тогда, но только активно; то, что в нем существует в настоящее время мысленно, или в неопределенных лишь стремлениях, только проективно, то будет тогда в нем действительно, явно, крылья души сделаются тогда телесными крыльями[2]. Кстати, и герой Грина внешне воспринимается другими персонажами как обыкновенный человек, пока они не узнают о его способности летать

Его же собственные ощущения при полете описываются следующим образом: «Он сделал внутреннее усилие, подобное глубокому вздоху, вызванному восторгом, усилие, относительно которого никогда не мог бы точно сказать, как это удается ему, и стал удаляться; с руками за спиной, сдвинув и укрепив на тайной опоре ноги. Лицо его было обращено к облачной стране, восходящей над зеленоватым утренним небом[3]. Знаменательно, что само действие полета сравнивается с дыханием, настолько это естественная, глубоко органичная функция нового человека. Апология истинного «полета», т. е. органической власти человека над пространством, озвучивается в романе самим летающим Друдом: «выясним <…> идею полета, его мыслимое идеальное состояние. <…> им правит легкий и глубокий экстаз <…> то состояние манит лишь изумительным движением в высоте; оно — все в себе, ничего сбоку, ничего по ту сторону раскинутого в самой душе пространства; без усилий и вычислений. <…> Несовершенны и <…> грубы те аппараты, которыми вы с таким трудом и опасностью пашете воздух, к ним прицепясь, ибо движутся лишь аппараты, не вы сами; как ловко было бы ходить в железных штанах, плавать на бревне и спать на дереве, так в отношении к истинному полету — происходит ваше летание. Оно — сами вы. Наилучший аппарат должен быть послушен, как легкая одежда при беге; в любой момент, в любом направлении и с любой скоростью» (с. 154–156).

Органический полет, как знак покорения человеком пространства, одновременно свидетельствует об овладении природой, космосом, Вселенной. Более того, человек летающий оказывается в совершенно иной системе координат, в новом мире, обладающем иными физическими и онтологическими параметрами. По мысли космистов, такое изменение мира, вытекающее из изменений физической природы человека, неизбежно и закономерно. В романе Грина постоянны отсылки к этому иному миру, к некой сверхдействительности, светоносной реальности, само название которой вынесено автором в заглавие — «Блистающий мир».

Органический полет — это результат высочайшей творческой активности человека по преобразованию собственной природы, это знак его величайшего нравственного и духовного прогресса. Один из непримиримейших врагов Друда говорит о нем: «Он вмешивается в законы природы, и сам он — прямое отрицание их. <…> Неподвижную, раз навсегда данную как отчетливая картина, жизнь, волнует он, и меняет, и в блестящую даль, смеясь, движет ее. <…> Есть жизни, обреченные суровым законом бедности и страданию безысходным; холодный лед крепкой коркой лежит на их неслышном течении; и он взламывает этот лед, давая проникать солнцу в тьму глубокой воды. Он определяет и разрешает случаи, по его воле начинающие сверкать сказкой» (с. 209). Основные оппозиции, складывающиеся в тексте между новым, преображенным, и старым миром, это оппозиции света и тьмы, свободы и рабства, атектонического и статичного. В тексте неоднократно появляются замечания автора об «уснувшей» душе, «остановившейся среди пути», о душе, которая «тяжелей камня»: «завистливо и бессильно рассматривает она ожившую вихрем даль, зевает и закрывает глаза» (с. 205). И в этом смысле летающий человек Грина и тот новый мир, который он представляет, по самой своей философии поступка, отношению к миру, жизни, удивительным образом согласованы с тем особым мироощущением, которое современные исследователи космизма называют его «генетической чертой», обозначая все это направление как «активно-эволюционное[4].

Философия космизма, пережив свой общественный взлет в 20-е годы, в начале 30-х годов оказалась под запретом, некоторые ее представители были репрессированы. Космизм перешел в разряд «апокрифической философии». Но и в начале 20-х годов, при создании этого, проникнутого космистскими интенциями романа А. Грину удается избежать общей эйфории мирового пожара. Идее преображения человечества на революционной основе он противопоставляет по сути своей идею обожествления человека, естественно, прямо не называя ее так. Сам Друд — это высший преображенный человек, естественно пребывающий в пространстве Христа, он своеобразный апостол Христа. Руна в церкви видит ожившую перед ее глазами икону, на которой Друд в бедных одеждах рыбака сидит у ног Богородицы и забавляет младенца Христа морской раковиной, т. е. находится в составе богочеловеческого единства, обретает тот высочайший онтологический статус, который в христианском богословии называется обожением. И так же как Христа в пустыне искушает дьявол, так и Руна пытается искушать Друда абсолютной властью над миром. При этом те социально-политические преобразования, которые рисует перед Друдом Руна, имеют характерные черты идеологического воздействия новых революционных властей на умы людей. Грин отвергает их устами своего героя: «Без сомнения, путем некоторых крупных ходов я мог бы поработить всех, но цель эта для меня отвратительна. Она помешает жить.<…> Мне ли тасовать ту старую, истрепанную колоду, что именуется человечеством? Не нравится мне эта игра. Но укажите узор  м о е г о   м и р а, и я изъясню вам весь его сложный шифр» (с. 120).

На протяжении всего романа Грина особенно интересует реакция человеческого сознания, человеческой души на чудо, являющегося знаком иного мира. Писатель рассматривает самые разные варианты того, как человек определяет свою позицию относительно данного ему в реальности сверхреального, относительно открытых ему «сокровищ редких и неисчислимых» (с. 168). Так же как и евангельское Царствие Божие, гриновский блистающий мир утверждается как реальность подлинная, вездесущая, и так же источник приятия ее  —  в душе человека. Путь вхождения в эту реальность при всей ее очевидности и притягательности определяется только одним: выходом за пределы природного круга существования, преображением своей нравственной и физической природы.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Федоров Н. Сочинения. М., 1982. С. 405.

[2] Там же.

[3] Грин А. С. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. М., 1965. С. 129 (далее цитаты приводятся по этому изданию и тому с указанием в скобках номера страницы).

[4] Семенова С. Г. Русский космизм // Русский космизм: Антология философской мысли / Сост. С. Г. Семеновой, А. Г. Гачевой. М., 1993. С. 4.


* Барановская Валентина Михайловна — аспирантка кафедры русской литературы и культуры Даугавпилского университета (Латвия)

 

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)