Rossica Petropolitana Juniora. Выпуск 1

М. М. Скоморох (СПбГУ)
Нестандартные способы включения чужой речи
как проявление деиерархизации современной прозы

В основе некоторых особенностей языка художественной прозы может лежать разговорный субстрат. Так, именно с влиянием разговорной речи на художественную литературу связано возникновение актуализирующей прозы, которая характеризуется синтаксической расчлененностью, несовпадением границ предложения и высказывания, а также употреблением конструкций экспрессивного синтаксиса. Эти конструкции образуют открытый ряд. Чаще всего к ним относят такие явления, как парцелляция, сегментация, лексический повтор с синтаксическим распространением, вопросно-ответные конструкции в монологической речи, цепочки номинативных предложений, вставные конструкции, особые случаи словорасположения и т. д. [см.: Акимова 1997: 124].

Актуализирующая проза пришла на смену синтагматической, в которой преобладают подчинительные связи, а границы предложения и высказывания, как правило, совпадают. Иерархическая организация прозы находится в прямой зависимости от личности автора. Н. Д. Арутюнова заметила, что «та или другая соотнесенность элементов сообщения зависит от точки зрения на события, от воззрений говорящего» [1972: 193]. Развитие актуализирующей прозы связано с ослаблением авторского начала в литературе модернизма. В настоящее время встает вопрос о прозе постмодернизма, которую нельзя считать в полной мере ни синтагматической, ни актуализирующей.

В синтаксисе постмодернистской прозы могут ярко проявляться черты аналитизма: например, достаточно частотны конструкции экспрессивного синтаксиса. Но последние находятся в основном на третьей ступени вхождения в письменную речь, так как утрачивают экспрессивность. Кроме того, постмодернистская проза характеризуется и яркими чертами синтетизма, к которым относятся осложнения однородными членами и большой размер предложения. Сочетание черт аналитизма и синтетизма наблюдается как на уровне текста, так и на уровне предложения [см.: Давлетьярова 2004: 35].

Отмечается также аграмматизм, разрушение структуры предложения: основным видом связи между простыми предложениями становится сочинение, что нехарактерно для синтагматической прозы. В этом смысле можно говорить о деиерархиезации прозы.

Разумеется, тезис о том, что актуализирующая проза пришла на смену синтагматической, условен. Черты аналитизма отмечаются исследователями уже в прозе А. С. Пушкина [см.: Давлетьярова 2004: 35]. Два противоположных явления — синтетизм и аналитизм — взаимодействуют диалектически. Именно это взаимодействие привело к возникновению нового типа прозы, совмещающей как черты синтагматической прозы, так и черты прозы актуализирующей.

Итак, если в литературе модернизма результатом влияния синтаксиса разговорной речи были конструкции экспрессивного синтаксиса, то в постмодернистской прозе оно принимает уже иные формы. Одно из частных проявлений разговорного начала — нестандартные способы включения речи персонажа в нарратив.

Согласно В. Шмиду, повествовательный текст слагается из двух текстов: текста нарратора и текста персонажа, при этом текст персонажа подчинен тексту нарратора и фигурирует как цитата внутри него. Нередко происходит интерференция двух текстов, когда признаки, имеющиеся в том или другом высказывании, можно отнести то к нарратору, то к персонажу [см.: 2003: 200].

Самые распространенные формы интерференции — косвенная речь и несобственно-прямая речь. В косвенной речи на нарратора указывает употребление третьего лица и особой синтаксической конструкции. В несобственно-прямой речи к нарратору отсылает только лицо. Способом передачи чистого текста персонажа является прямая речь.

Указанным структурам соответствуют три повествовательные формы: прямой речи соответствует перволичный нарратив, косвенной речи — третьеличное повествование, а несобственно-прямой речи — свободный косвенный дискурс. Это соответствие является свободным: у каждой формы есть наиболее характерные для нее конструкции, но в каждой форме могут встречаться все типы включения в текст чужой речи.

Прямая, несобственно-прямая и косвенная речь являются уже сложившимися шаблонами, которые подчиняются определенным правилам. Однако усиление текстовой интерференции может привести к нарушениям этих правил.

Обширный материал такого рода содержится в рассказах Татьяны Толстой из сборника «Не Кысь» и Людмилы Петрушевской из сборника «По дороге бога Эроса». Эти тексты можно отнести к двум повествовательным формам: перволичный нарратив и свободный косвенный дискурс. В первом случае возникает интерференция между текстом персонифицированного диегетического нарратора и репликами персонажей, которые он вводит. В случае свободного косвенного дискурса интерференция происходит на двух уровнях.

Во-первых, сама эта повествовательная форма является результатом взаимопроникновения текстов нарратора и одного из персонажей. Во-вторых, речь всех остальных действующих лиц передается уже через сознание этого персонажа (феномен усложненного свободного косвенного дискурса).

Результатом текстовой интерференции в рассказах Татьяны Толстой и Людмилы Петрушевской становится систематическое нарушение правил оформления прямой и косвенной речи. Подобные явления неоднократно отмечались в научной литературе, однако последовательная их классификация отсутствует.

Традиционным является структурно-синтаксический подход к изучению чужой речи, при котором в основу классификации кладется признак дословности/недословности передаваемой речи. Н. В. Максимова в монографии «"Чужая речь" как коммуникативная стратегия» [2005] ставит вопрос о семантической основе явления и предлагает использовать оппозицию «свое — чужое». С этой точки зрения систему способов передачи чужой речи организует различная маркированность границ и различная степень взаимопроницаемости своего и чужого.

Ядром поля чужой речи является прямая речь, для которой характерна максимальная обособленность, эксплицированность «своего» и «чужого», а также максимальная специализированность языковых средств. Чем менее маркированы границы между «своим» и «чужим», тем более та или иная форма передачи чужой речи удалена от ядра. К ближней периферии Н. В. Максимова относит косвенную речь, к дальней — несобственно-прямую [см.: 2005: 38].

Типы нарушений способов ввода чужой речи также можно расположить в порядке ослабления границ между «своим» (текст нарратора) и «чужим» (текст персонажа).

  1. Безабзацное включение прямой речи.

    При безабзацном включении реплика персонажа приводится внутри абзаца, содержащего речь повествователя. Роль формальных показателей прямой речи выполняют кавычки и ремарки.

    Владимир читал неспокойно, и возбуждался, чесал в голове, дрыгал ногой, хохотал и вскрикивал: «Нет, ты послушай!» и, перебивая себя смехом, тыкая в Зою пальцем, прочитывал то, что ему так понравилось. (Т. Толстая. Охота на мамонта).

    Такое оформление прямой речи еще не является нарушением нормы, поскольку допустимо по правилам пунктуации. Однако в художественной литературе каждая реплика обычно отделяется абзацем, поэтому частое использование безабзацного включения прямой речи следует считать некоторым отклонением от нормы, особенно в тех случаях, когда прямая речь не просто сопровождается вводной ремаркой, а вкрапляется в длинное предложение:

    Тетя Зина, Ленечкина тетка, не подозревая еще, какую свинью ей и ее благополучию собирается подложить племянник, говорила Джуди: "Доча, держись. Всем трудно", но дядя Женя, ее муж, находившийся, между прочим, на взлете своей дипломатической карьеры и ждавши — так уж получилось — назначения в противоположный Джудиному угол африканского континента, не одобрял контактов с иностранной подданной, хотя бы и бездомной, и по мере приближения часа окончательного оформления своих документов все острее и бдительнее следил за собой, чтобы не сделать ложного шага в том или ином направлении. (Т. Толстая. Лимпопо).

    Легкость, с которой реплики персонажа включаются в предложение, — следствие деиерархиезации прозы. При таком оформлении прямая речь занимает второстепенное, подчиненное положение, включаясь в общий ход рассуждений повествователя, то есть границы между речью повествователя и персонажа ослаблены по сравнению с правильным оформлением прямой речи. И в еще большей степени эти границы ослабляются, когда безабзацное включение затрагивает целые диалоги:

    "Что это ты такой веселый?" — допрашивала Нина. Он открыл и показал ей паспорт, где голубое поле было припечатано толстым лиловым штампом: "Захоронению не подлежит". "Что это такое?" — испугалась Нина". (Т. Толстая. Поэт и Муза)

    И мой Петров заходит и заходит за мной на работу, хотя знает, допустим, что я во вторую смену и идти домой не могу. И все-таки спрашивает: "Идешь домой?" Отвечаю, что нет. "Тогда не буду тебя ждать", — и идет прямиком к той в лабораторию. (Л. Петрушевская. Такая девочка).


  2. Вторая разновидность нестандартного включения чужой речи также предполагает безабзацное включение, но при этом опущены кавычки [1], например:

    Юра потянулся к бритве, а Галя, змеей влезая в колготки, инструктировала дочь: каша в кастрюле, дверь никому не открывать, уроки — и спать! И не висни на мне, не висни, мы и так опаздываем! (Т. Толстая. Факир).

    Рассмотрим отрывок из рассказа Людмилы Петрушевской, который наглядно демонстрирует разницу между отсутствием кавычек и их наличием:

    Она с легкостью ответит, что все пока плохо. Что маму положили в больницу, отец взял отпуск, чтобы за ней ухаживать. "Что, такое тяжелое у мамы положение?" Она ответит, что положение средней тяжести, но если отец взял отпуск, значит, скоро всему конец. "Как так конец?" — Ну как, обыкновенно. — "А у мамы что?" — Ну рак, ответит она как ни в чем не бывало. (Л. Петрушевская. Рассказчица).

    В приведенном диалоге все реплики одного персонажа приводятся в кавычках, а второго — без них. Речь первого отмечена как нечто внешнее, обособленное, в то время как речь второго ближе к тексту нарратора — характерно, что время от времени он использует косвенную речь (характеризующуюся более высокой степенью интерференции).

    В ряде случаев диалоги оформляются не только без кавычек, но и без ремарок, что несколько затрудняет атрибуцию реплик:

    <...> Осень. Дожди. Александра Эрнестовна, вы меня узнаете? Это же я! Помните... ну, неважно, я к вам в гости. Гости — ах, какое счастье! Сюда, сюда, сейчас я уберу... Так и живу одна. Всех пережила. (Т. Толстая. Милая Шура).

    Следующий пример примечателен тем, что высказывание персонажа здесь отделяется от речи нарратора лишь запятой:

    <...> тетя Зина постилала на кухонный пол газету, чтобы с повара не натекло, пока он выпьет рюмку-другую "ерофеича", денег за костюм с вас не прошу, — говорил повар, — вдовье ваше дело понимаю, — но прошу только уважения к заслугам, потому что нефтяной бум — это я... (Т. Толстая. Лимпопо).


    Если косвенная речь содержит две предикативные единицы: главное предложение (авторская речь) и зависимое (речь персонажа), то прямая речь — два самостоятельных высказывания. Н. В. Максимова настаивает на том, что вводящая ремарка и передаваемая речь являются не предложениями, связанными бессоюзно, а именно высказываниями, соединенными особым типом связи — метасвязью [см.: 2005: 82].

    Максимальная синтаксическая независимость предполагает особое оформление (абзац, кавычки), причем речь персонажа должна отделяться не только от ремарок автора, но и от авторской речи в левом и в правом контексте. Вводящие слова, если они предшествуют чужой речи, выполняют роль границы, однако в иных случаях единственным формальным показателем перехода к прямой речи оказываются кавычки, поэтому их опущение является значительным нарушением пунктуационной нормы и стилистически маркировано (как в последнем примере).

    Все приведенные выше цитаты довольно разнородны, однако их объединяет один признак: несмотря на размывание формальных границ, речь персонажа сохраняет грамматическую независимость и однозначно квалифицируется как прямая.


  3. Следующий тип нестандартного ввода чужой речи объединяет разнообразные нарушения синтаксической нормы, связанные с персонализацией косвенной речи.

    Косвенная речь относится к ближней периферии поля «чужая речь», поскольку, с одной стороны, сохраняет маркированность вводящего и вводимого компонентов, а с другой, характеризуется тенденцией к свернутому представлению «чужого» и накладывает на вводимый компонент ряд ограничений, в частности, ограничение на использование форм лица субъекта [см.: Максимова 2005: 38–40].

    В. Шмид выделяет нарраториальную косвенную речь, в которой речь персонажа подвергается обработке со стороны нарратора, и персональную, в которой нарратор старается демонстрировать все непосредственные особенности речи персонажа. Сильная персонализация может привести к нарушению синтаксических и грамматических норм косвенной речи, к которым относятся: включение междометий, связь подчинительного союза и вопросительного слова, употребление личных форм, соответствующих прямой речи, и так далее [см.: Шмид 2003: 218–221]. В рассказах Татьяны Толстой и Людмилы Петрушевской встречаются многочисленные случаи таких нарушений:

    Кларисса сказала, что кто же ей даст бюллетень... (Л. Петрушевская. История Клариссы).

    Она писала, что Соня — старая дура и лошадь, что ничего не было и что будьте вы все прокляты. (Т. Толстая. Соня).

    ...а старик все развязывал жуткие папки с тесемками, все что-то тыкал пальцем, крича о каких-то земельных наделах, и что вот Кузин, бездарь, чинуша, интриган, печататься не дает и весь сектор против Матвей Матвеича настраивает, но ведь вот же, вот же: ценнейшие документы, всю жизнь собирал! (Т. Толстая. Факир).

    Известный пример неправильного оформления косвенной речи, переходящий из одной работы в другую, — фраза Осипа в «Ревизоре»: Трактирщик сказал, что не дам вам есть пока вы не заплатите за прежнее.

    В книге Е. В. Падучевой «Семантические исследования» подобные построения квалифицируются как цитирование [1996: 297]: повествователь использует какой-то фрагмент высказывания персонажа, но сам остается субъектом речи. Один персонаж может цитировать другого и даже самого себя. При этом фрагмент чужого высказывания заключается в кавычки, их отсутствие является ошибкой, нарушением синтаксической неподчинимости. Цитирование, даже правильное, свойственно разговорному дискурсу. Лаптева называет его «сломом структуры из-за употребления несобственно-прямой речи», приводя пример из телешоу: Мои товарищи, мои коллеги предупреждали меня, что ты наплачешься с этим актером. [1990: 38].

    При цитировании происходит нарушение синтаксической неподчинимости, то есть вводимый компонент приобретает высокую степень свободы и, соответственно, характеризуется меньшей взаимопроницаемостью границ между «своим» и «чужим», чем косвенная речь без цитирования, но большей, чем прямая речь, поскольку высказывание персонажа все-таки оформляется как придаточное предложение. Можно сказать, что цитирование является переходной формой между прямой и косвенной речью. В этом смысле показателен следующий пример:

    Главный врач, отечески нахмурившись, говорил, что все идет как надо и если все так и в дальнейшем пойдет, то наша студенточка поправится и выйдет еще немного погулять, прежде чем наступит самое главное; и что бояться выходить на улицу не надо, перебивал он затем Лену, надо, надо перед родами подышать свежим воздухом, прогуляться по парку, набраться сил. (Л. Петрушевская. Скрипка 29).

    Слова врача вводятся здесь с помощью конструкции косвенной речи — изъяснительного придаточного предложения, однако присутствует не только синтаксически неподчинимый элемент (наша студенточка), но и авторская ремарка, указывающая на переход к прямой речи.


  4. Четвертый способ нестандартного оформления чужой речи заключается в смешении несобственно-прямой и прямой речи:

    Но отец упорствовал и держал себя так, чтобы никто не мог даже подумать о том, что у него что-то не так, и поэтому особенно усердствовал в подозрениях по отношению к Гале, давая этим знать о своей честности. Но только раньше, говорила Галя, когда мама еще не была больна и все у них было в порядке, почему же и тогда он все-таки подозревал и встречал Галю у школы... (Л. Петрушевская. Рассказчица 39).

    О! Вот буквально только что этим летом, да что там. в августе, вот в этом самом августе Перхушков пережил драму, описать которую не возьмется ничье перо — еще не ослеп такой Гомер, чтобы поднять эту тему. Ад, — горько рассказывал Перхушков, — это просто вечеринка с девушками, это, не сказать худого слова, ЦПКиО им. Горького на фоне того, что с ним было! (Т. Толстая. Лимпопо 94).

    Употребление в подчеркнутых конструкциях дейктических элементов подчиняется правилам, характерным для несобственно-прямой речи (кроме того, и левый контекст представляет собой несобственно-прямую речь), однако введение авторских ремарок говорит о частичном переходе к прямой речи.

Перечисленные разновидности нестандартного оформления чужой речи объединяет тенденция к смешению разных типов языковых структур: авторской и прямой речи, прямой и косвенной речи, а также прямой и несобственно-прямой речи. Цитирование широко распространено в устной речи. Для остальных конструкций сложно найти соответствие в ней, но само использование смешанных, переходных построений — проявление деиерархиезации прозы, которое определяется влиянием разговорного синтаксиса.

В актуализирующей прозе конструкции экспрессивного синтаксиса употребляются не столько с целью имитации устной речи, сколько с целью воздействия на читателя, создания экспрессии [см.: Акимова 1997: 134]. В рассказах Татьяны Толстой и Людмилы Петрушевской, которые относятся к новому типу прозы, происходит интерференция текстов нарратора и персонажа, что свидетельствует о тенденции к ослаблению границ между разговорным и экспрессивным в синтаксисе.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. По мнению Н. В. Максимовой, трудно переоценить факт формирования в истории языка специального знака для выделения «чужого». Кавычки — наиболее специализированный показатель отношений свое / чужое, для них эта функция является специфической [см.: 2005: 32]. назад

ИСТОЧНИКИ

1. Толстая Т. Н. Не Кысь. М., 2005.
2. Петрушевская Л. С. По дороге бога Эроса. М., 1993.

 

ЛИТЕРАТУРА

1. Акимова 1997 — Акимова Г. Н. Соотношение разговорных и письменных экспрессивных конструкций в современном русском языке. Сеул, 1997.
2. Арутюнова 1972 — Арутюнова Н. Д. О синтаксических типах прозы // Общее и романское языкознание. М., 1972. С. 189–199.
3. Давлетьярова 2004 — Давлетьярова А. Т. К вопросу о «сложности» синтаксиса постмодернистской прозы // XXXIII Международная филологическая конференция. Грамматика (русско-славянский цикл). Часть 1. СПб, 2004. С. 32–38.
4. Лаптева 1990 — Лаптева О. А. Живая русская речь с телеэкрана. Сегед, 1990.
5. Максимова 2005 — Максимова Н. В. «Чужая речь» как коммуникативная стратегия. М., 2005.
6. Падучева 1996 — Падучева Е. В. Семантические исследования. М., 1996.
7. Шмид 2003 — Шмид В. Нарратология. М., 2003.


назад к содержанию © М. М. Скоморох, 2007
© Филологический факультет СПбГУ, 2007

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)