Rossica Petropolitana Juniora. Выпуск 1

Л. М. Боряева (СПбГУ)
Критерии грамматикализации: к вопросу о соотношении
эксплицитной и имплицитной грамматики

1.

Термины ГРАММАТИКАЛИЗАЦИЯ и ИМПЛИЦИТНАЯ («СКРЫТАЯ») ГРАММАТИКА, введенные в лингвистическую науку в ХХ веке, обозначили два принципиально новых подхода к языковому материалу, каждый из которых объединил две различные области языковых исследований: синхроническую и диахроническую. Результатом первого подхода, т. е. исследований в рамках грамматикализации, закономерно явилось обоснование и закрепление отношения к языковым процессам и явлениям как к некоему КОНТИНУУМУ — переходной зоне, в которой элементы находятся в непрерывном движении, следовательно, в ряде случаев «навязывание ярлыков» типа ЧАСТИЦА или НАРЕЧИЕ не имеет смысла. Таким образом, речь идет о шкале грамматичности [1]. В основе второго из названных подходов, «скрытой» грамматики, лежит не менее весомая идея — выявления «<…> семантических и синтаксических признаков слов или словосочетаний, не находящих явного (эксплицитного) морфологического выражения, но существенных для построения и понимания высказывания, в частности потому, что они оказывают влияние на сочетаемость данного слова с другими словами в предложении» [Лингв. энц. словарь 2002: 457–458]. При этом грамматика сравнивается с айсбергом, большая часть которого «скрыта» под водой, а существующие грамматики оцениваются как далеко не исчерпывающие всех нужных для владения данным языком грамматических и лексических правил [Кацнельсон 1972: 83; Щерба 1947: 75] [2]. Например, традиционная грамматика английского языка не дает четкого ответа на вопрос, при каких глаголах не может появляться послелог up, а с позиций традиционной русской грамматики затруднительно объяснить, почему высказывание *Я люблю ее сегодняшнюю прическу звучит, по меньшей мере, нелепо или почему мы говорим с горя, а не *из-за горя, хотя оба непроизводных предлога выражают причинные отношения.

Несмотря на то, что оба подхода получили широкое распространение в лингвистической литературе XX столетия, их судьба была различна. За термином ГРАММАТИКАЛИЗАЦИЯ сразу же закрепилось единое, всеми признанное значение, очень четко сформулированное Ежи Куриловичем: «Грамматикализация есть процесс перехода лексических единиц в грамматические, а грамматических в еще более грамматические» [1965: 52]. Это определение дословно цитируется и полностью принимается в работах целого ряда лингвистов: Stephan Anderson, Joan Bybee, Talmy Givon, Bernd Heine, Paul Hopper, Christa Kilian-Hatz, Christian Lehmann, Anna Ramat и мн. др. Напротив, термин «СКРЫТАЯ» ГРАММАТИКА имеет в лингвистической литературе множество толкований, которые в некоторых случаях совершенно разнятся (например, понимание «СКРЫТОЙ» ГРАММАТИКИ в монографиях в рамках РКИ, с одной стороны, и применительно к общему языкознанию — с другой).

Хотя оба данных направления — грамматикализация и скрытая грамматика — развивались обособленно, роль имплицитной грамматики в процессе грамматикализации в ряде случаев оказывается далеко не периферийной, что мы и попытаемся проследить в настоящей статье.

2.

Как уже было отмечено выше, учение о грамматикализации характеризуется относительным единством. Более того, создан так называемый «Мировой лексикон грамматикализации» (“World Lexicon Of Grammaticalization”) на материале около 500 языков, включая и русский. Его автор, Bernd Heine, в предисловии к этой обширной по материалу, но сжатой и информативной по его организации монографии настойчиво выражает идею о том, что процесс грамматикализации затрагивает если не все языки мира, то большинство из них, проходя «сквозь время и пространство» [2002: 2]. Этот тезис наиболее детально разрабатывается им в труде “Auxiliaries. Cognitive Forces and Grammaticalization”, на анализе которого мы и остановимся более подробно, так как он содержит наиболее универсальную концепцию грамматикализации, приложимую к большинству языков мира [3].

Прежде всего, обозначим два вопроса.

Во-первых, если процесс грамматикализации связан с такими явлениями, как градуальность, прототипическое значение, многозначность и синкретизм нескольких значений в одной единице [Heine 1993: 3], т. е. явлениями семантическими и традиционно исследовавшимися в рамках лексикологии, в частности этимологии, то применимы ли установки лексикологии соответственно ко всем обозначенным явлениям?

Во-вторых, если понимать грамматикализацию как процесс усиления формальности языка, то связан ли он с десемантизацией соответствующих групп языковых единиц?

Рассмотрим последовательно оба вопроса. В лексикологии в рамках синкретизма наиболее показательно явление энантиосемии. В самом деле, в современном языке некоторые антонимы этимологически восходят к однокоренным словам с синонимичными моделями словообразования. Так, прилагательное щедрый в значении ‘ценный, обильный’ является антонимом к слову скудный: щедрый урожай — скудный урожай, щедрые подарки — скудные подарки. По наблюдениям П. Я. Черных [1994, т. II: 430–431] и других этимологов, данные прилагательные исторически имеют один и тот же индоевропейский корень *sked-. Значения ‘щедрый’ и ‘скудный’ развились из общего старшего значения ‘раскалываться, расщепляться, разбиваться на куски’. Например, в современном английском языке есть однокоренной глагол to scatter, означающий ‘разбрасывать’. ‘Разбиваться на куски’, с одной стороны, значит ‘оскудевать’ (отсюда скудный), а с другой — ‘беречь, жалеть, щадить’, а следовательно ‘проявлять милосердие, быть щедрым’ (отсюда щедрый).

Можно обратиться и к другому примеру. Согласно одной из точек зрения, в частности приводимой П. Я. Черных [1994, т. I: 555, 573], навзничь (‘лицом вверх’) и ничком (‘лицом вниз’) — это исторически родственные слова.

Примеры можно множить, но одно остается неизменным: в основе лексического синкретизма лежит явление одновременного сосуществования в одной лексеме нескольких потенциальных значений, которые становятся самостоятельными лексико-семантическими вариантами одного слова в том случае, если оказываются разграниченными средствами контекста. Именно противопоставление одного значения другому, достигаемое средствами контекста в самом широком понимании, оказывается основополагающим на первой стадии расхождения семантических вариантов. Не нуждается в специальном комментировании и то, что развитие разнообразных значений у лексемы и превращение ее в многозначное слово является неслучайным, оно подчинено глубинным закономерностям семантики языка, заранее предопределяющей все возможные лексические дериваты и переносы. В самом деле, носителю русского языка кажется необычным, что английское прилагательное vague ‘туманный, смутный’ имеет переносное значение ‘расточительный, неэкономный, рассеянный’. Думается, удивление вызвано не столько тем, что конкретное русское прилагательное туманный не развивает такого значения, сколько тем, что для русской семантической системы в целом не характерен такой тип противопоставления значений в пределах одного многозначного слова.

Таким образом, явление лексической многозначности базируется на схеме, включающей две основные стадии: стадию первоначального сосуществования значений, т. е. семантического синкретизма (говоря образно, весь мир в одном пшеничном зерне), и стадию расщепления этих значений контекстуальными средствами.

Если мы обратимся к существующим описаниям грамматикализации, в частности в русле концепции перераспределения (reanalysis), то обнаружим, что рассматриваемый процесс Heine, Marchese и другими интерпретируется точно таким же образом: «Он предполагает промежуточную стадию семантического синкретизма, в которой данная конструкция может быть интерпретирована двояко» [Marchese 1986, цит. по: Heine 1993: 116]. С другой стороны, при этом нередко вводятся понятия метафора и контекстно обусловленное переосмысление [Heine 1993: 96]. Как тот, так и другой подход представляется не совсем ясным в том смысле, что термины берутся «напрямую» из лексикологии, без пояснений.

Например, согласно вышеизложенной концепции, конструкция is going уже в первоистоке совмещала и значение физического действия, и семантику намерения, и даже семантику будущего времени в потенциале, что позднее было разграничено средствами контекста. Однако возникает вопрос о том, почему на определенном этапе развития языка такого разграничения не проводилось.

Как уже отмечалось выше, другим подходом является концепция метафоризации, т. е. во втором предложении is going — это стершаяся языковая метафора. Возникает вопрос, ощущается ли она. Согласно А. А. Потебне, метафора ощущается всегда, даже стершаяся метафора вызывает сильные эмоции у детей [см.: 1958: 17]. Однако производный предлог ввиду нередко ненормативно используется по отношению к прошедшим событиям, хотя его прототипическое значение лежит на поверхности. Во-вторых, при обычном, традиционном понимании метафоры в лексикологии мы не выходим за рамки референциального мира, а при грамматикализации неизбежен переход в сферу дискурса. Если проанализировать употребление непроизводных предлогов с позиции грамматикализации, т. е. утраты / размывания / изменения первоначальной семантики предлога, то, как нам представляется, станет очевидным, что либо концепция метафоризации оказывается вообще неприложимой к подобным случаям, либо сам термин метафоризация приобретает весьма расплывчатое значение.

На наш взгляд, этот и другие подобные случаи могут быть объяснены следующим образом. В новгородских берестяных грамотах частотна модель На ком-то (есть) долг, тогда как современная норма За кем-то долг. Первоначально семантическим ядром предложения является глагол, который и предопределяет появление предлога с развитием предложного управления. Предлог на в конструкции На ком-то долг обусловлен семантикой глаголов лежать, положить. Таким образом, первоначальная конструкция На ком-то лежит долг связана с прототипической моделью На чем-то что-то (кто-то) лежит [4]. Затем, на второй стадии происходит семантическое объединение, сращение глагола с предлогом. Например, в англо-американской грамматической традиции закрепилась тенденция рассмотрения глагола и послелога как семантического целого [Heine 1993: 117]. Думается, что и в случае грамматикализации русских предлогов уместно говорить о сходном процессе. Между глаголом и предлогом осуществляется тесный обмен семами, предлог максимально вбирает в себя семантику глагола. На этой стадии говорить о десемантизации предлога вообще не приходится. Глагол, как семантическое ядро предложения, продолжает выражать только грамматическую (синтаксическую) модальность, время, лицо, но лексически оказывается опустошенным. На третьей стадии глагол лежать легко элиминируется. Здесь у говорящего появляются две возможности: либо заменять глагол лежать любым, даже самым далеким синонимом (типа имЬти [5]), либо использовать эллиптическую конструкцию вообще без глагола. Все эти три стадии, таким образом, в конечном итоге оказываются направленными на появление эллиптической, т. е. самой экономичной, конструкции. На четвертой стадии эллиптическая конструкция окончательно теряет в сознании говорящих связь со своим прототипом и требует новой семантизации: За кем-то числится, за кем-то записан долг — с характерным для русского языка параллелизмом предлога и приставки. Новая конструкция тоже легко превращается в эллиптическую.

На ком-то долг -> За кем-то долг.

  1. Ростиславичи же положиша на IарославЬ старЬшиньство. ЛИ, 204 об. (1174).
  2. Ростиславичи же положиша на Iарославь старЬшиньство. ЛИ, 204 об. (1174).
  3. A. a) Блгодать бжиiа цвьтiааше на немь. СкБГ, XII, 18б.
    b)ИмЬia оубо присно на памiати слово гне. ЖФП, XII, 43а.
    c)Да боудеть волiа твоiа на мнЬ. ПНЧ, 1296, 107 об.
    B…на НЬгосЬмЬ на РьжьковЬ зiати гр(и)в(ь)на. НБГ №789.
    1. На ком-то числится, записан долг > за кем-то числится, записан долг.
    2. За кем-то долг.
    За Негосемом, Режковым зятем, гривна. Переложение НБГ №789 на СРЛЯ
    В. Л. Яниным, А. А. Зализняком [2004: 22].

На основе вышесказанного можно наметить целый ряд выводов.

1. Грамматикализация (главным образом, предлогов), как правило, связана с законом экономии в языке и подразумевает стадию эллипсиса, на которой и происходит семантический сдвиг. На эллиптической стадии и развивается явление семантического синкретизма [6] .

2. Грамматикализация предлогов сопровождается уходом глагола в подтекст. Глагол превращается в имплицитный грамматический сигнал. Имплицитный грамматический сигнал — это термин «скрытой» грамматики. У С. Д. Кацнельсона находим следующее определение: «”Скрытая грамматика” — это грамматические сигналы, имплицитно содержащиеся в синтаксических сочетаниях и семантике слов» [1972: 78]. Таким образом, связь между грамматикализацией и «скрытой» грамматикой очевидна.

3. При грамматикализации наблюдается десемантизация, но лишь с позиций открытой, явной, эксплицитной грамматики. Семантика же сосредоточивается в области имплицитной грамматики (имплицитных грамматических сигналов), которая и определяет законы синтагматики, т. е. выбора между несколькими синонимичными предлогами только одного в данном контексте.

3.

Если имплицитная грамматика восполняет формализм языка, то она оказывается закономерно связанной с языковой картиной мира и с субъектом этой картины, т. е. с неким обобщенным образом носителя языка. Утрата лексического значения той или иной языковой единицей восполняется приобретением ею прагматической ориентации на позицию говорящего (speaker-oriented items: [Нeine 1993: 94]). Несомненно, в грамматикализации очень важен прагматический аспект, любая грамматикализация в принципе прагматична. Если обратиться, например, к переходу от беспредложного управления к предложному в истории русского языка, то этот процесс можно интерпретировать, исходя из разных посылок. Распространено понимание предлогов как уточнителей, конкретизаторов семантики. Употребление относительного прилагательного размывает, нейтрализует эти оттенки. Часто значение относительных прилагательных трактуется с помощью предлогов: морская вода — ‘вода в море’, морской бой — ‘бой на море’, морской берег — ‘берег у моря’ и т. д.

Таким образом, предлоги и послелоги — это удобное средство метаязыка, в том числе в традициях лексикографии. В работе Т. П. Ломтева есть любопытное замечание: «в древнерусском языке еще не было дифференцировано употребление винительного падежа в смысле движения на определенном пространстве и в смысле движения через определенное пространство». В современном же русском языке, как заключает Ломтев, мы подчеркиваем предлогом через второе значение: переидоша рЬку > перешли через реку [1956: 237]. Таким образом, первая причина перехода от беспредложного управления к предложному — семантическая конкретизация, уточнение отношений между членами предложения и их референтами.

Однако при признании этой причины единственной мы заходим в тупик. Рассмотрим предложение Приде (иде) Кыiеву. Замена беспредложного управления предложным, на первый взгляд, частично проясняет ситуацию: Шел в Киев / Шел к Киеву. Однако, во-первых, эти значения могли бы быть разграничены уже падежами. Во-вторых, в «Словаре древнерусского языка ХI–XIV вв.» [Словарь, 4: 343] имеются примеры нейтрализации противопоставления к Киеву — в Киев: В то же времA поиде Володимирко г Кыiеву на ИзАслава, ЛЛ, 1377, 109 (1150). И в современном языке предлог к может обозначать не только направление, но и конечную цель: идти к врачу, идти к кому-нибудь в гости и т. д.

Таким образом, замена беспредложного управления предложным вызвана в данном случае отнюдь не стремлением к семантической конкретизации. Причиной же, на наш взгляд, являются праграмматические установки. Во-первых, аналитическая конструкция дублирует при помощи предлога информацию. Избыточность в некотором смысле гарантирует взаимопонимание и усвоение информации в потоке речи, в том числе при неполном стиле произнесения флексий. Во-вторых, добавление предлога дает возможность эллипсиса, что важно опять-таки с точки зрения прагматической установки на экономию речевых усилий.

4.

В качестве эпиграфа ко второй главе своей монографии Хайне избрал утверждение: «В тот момент, когда глагол получает инфинитивное дополнение, он становится на путь грамматикализации» (Bolinger), подчеркнув таким образом первичную роль синтагматики и контекста в рассматриваемом процессе. В связи с этим возникает ряд вопросов.

1. Если «абстрактные понятия передаются при помощи конкретных» [Heine 1993: 28], то каковы границы этой абстрактности? Ясно, что грамматические дериваты не развиваются ex nihilo. Более того, в самом глубоком смысле «в грамматике нет ничего такого, чего не было бы предварительно в лексике» [см. об этом: Звегинцев 1960: 133; Касевич 1988: 56]. Согласно Мкхватше, как отмечает Хайне [1993: 29], на материале зулу можно выделить три предпосылки перехода глагола в вспомогательный: семантическая размытость, высокая частотность и способность замещать другие глаголы. Последнее свойство в определенной степени аналогично местоименной функции, что связано, на наш взгляд, уже не столько с прагматическим аспектом, сколько с несовпадением семантического и формального ядра предложения.

2. «Событийные схемы», вводимые Хайне при интерпретации грамматикализации как наиболее универсальные, например места (Х есть в Y), движения (Х движется к / от Y), и т. п. [1993: 34], охватывают всю ситуацию в целом. Следовательно, грамматикализация рассматривается не на уровне слова или словосочетания, а на уровне предикативной единицы. Этот вывод еще раз подчеркивает важность рассмотрения соотношения семантического и формального ядра предложения.

3. Координируя стадии четырех взаимосвязанных процессов: семантического (десемантизации), морфосинтаксического (декатегоризации), морфофонологического (превращения в клитику) и фонетического («эрозии»), Хайне предлагает четкий алгоритм грамматикализации [1993: 54–58]. Первым шагом на пути к грамматикализации оказывается, по Хайне, присоединение дополнения, выражающего динамическую ситуацию. Например, to avoid smb/smth (‘избегать кого-то, чего-то’) > to avoid getting caught (‘уйти от преследования, избежать поимки’) [Heine 1993: 54, п. II]. Таким образом, изменение синтаксиса ведет к изменению семантики (там же, п. III). Более того, стадия семантического изменения трактуется Хайне как дополнительная и даже излишняя (redundant) [Heine 1993: 56]. Возникает вопрос, почему именно в таком порядке расположены стадии и что первично: сдвиг в семантике или сдвиг в синтаксисе.

Предположительный ответ на все обозначенные вопросы, на наш взгляд, можно дать, используя термины СЕМАНТИЧЕСКОЕ и ФОРМАЛЬНОЕ ЯДРО ПРЕДЛОЖЕНИЯ. В самом деле, в модели to avoid smb / smth уже представлена целая ситуация: избегать кого-то / чего-то уже значит избегать встречи с кем-то / чем-то. Следовательно, никакого усложнения / изменения семантики на этой стадии мы не наблюдаем, речь идет лишь о синтаксических изменениях (аналогично: I expect a visitor > I expect a visitor will come, I expect a visitor to come).

Согласно Оксфордскому этимологическому словарю, исторически в avoid выделяется приставка а- (‘из-’) и комплекс void — ‘пустой’, т. е. первоначальное значение to avoid — ‘опорожнять, делать пустым, бесполезным’, а уже затем ‘покидать, уклоняться от, избегать’. Таким образом, обязательной валентностью рассматриваемого глагола изначально было прямое дополнение, выраженное конкретным именем существительным. Стирание первоначальной семантики привело к изменению валентностей.

Все эти факты свидетельствуют о необходимости исследования семантической природы грамматикализации.

Рассмотрим предложение Вода бежит из крана. Оно семантически избыточно, и есть два пути устранения этой избыточности: либо Вода — из крана (из-под крана), что характерно для русского эллипсиса (см. выше), либо Вода бежит в соответствующем контексте — для английского сознания. Для англичан The water runs означает ‘Воду подали в краны, водопровод действует’. В словарях встречается даже такой пример: Тhe house doesn’t even have running water [7] (буквально: ‘Дом даже не имеет бегущую воду’, что означает ‘В доме даже нет водопровода’) [Macmillan 2005: 1243–1246]. А отсюда уже машина работает (runs), двигатель работает (runs) и даже У него свой бизнес (He runs his own business). Глагол приобретает максимально обобщенную (почти местоименную) семантику, некий семантический синкретизм именно в результате эллипсиса, при котором, в отличие от русского эллипсиса, отбрасывается детерминант как рема высказывания. В русских же предложениях обычно отбрасывается глагол, семантика которого концентрируется в предлоге, т. е. имеет место несовпадение формального (глагол) и семантического (предлог, вобравший семантику глагола) ядра предложения [8] . Однако одно остается неизменным: эллипсис является одной из важнейших стадий грамматикализации — кульминационной стадией с точки зрения семантических преобразований.

5.

Основной вопрос, возникающий при наложении концепции «скрытой» грамматики на процесс грамматикализации, можно сформулировать так: разрушает ли теория имплицитной грамматики гипотезу универсальности грамматикализации в языках мира? Думается, что даже при наличии универсальной схемы грамматикализации, применимой ко всем языкам, мы, несомненно, будем иметь дело с уникальностью грамматических сигналов, которые уходят в подтекст и определяют законы синтагматики [9].

Хайне приходит к выводу о том, что грамматикализация не всегда связана с десемантизацией, «обесцвечиванием» (bleaching), т. е. стиранием значения [см.: 1993: 88–95]. Приобретение новых сем трактуется им как усиление прагматического аспекта. Думается, что приобретение новых сем связано и с усилением законов синтагматики, т. е. области «скрытой» грамматики, откуда прямой выход на языковую картину мира (этим и объясняется уникальность имплицитных грамматических сигналов). При этом, как нам представляется, законы функционирования языковых единиц, подвергшихся грамматикализации, объясняются не только, как это принято традиционно считать, бывшим лексическим значением самой единицы (бывшим лексическим значением причастия дЬлiа, именной формы местного падежа двойственного числа между их современные законы употребления не всегда можно объяснить), но и семами, привнесенными из контекста (обмен семами между глаголом и предлогом, предшествующий эллипсису) [10]. Единица, подвергшаяся грамматикализации, и глагольная лексема оказываются тесно связанными (synsemantic — в терминах [Heine 1993: 23]). Например, в языке Ngarinjin каждый глагол употребляется со своим, специфичным только для него вспомогательным глаголом.

Таким образом, как процесс грамматикализации, так и «скрытая» грамматика находят свое внешнее, эксплицитное выражение в синтаксисе. Если «скрытая» грамматика определяет законы синтагматики, то грамматикализация формирует тип синтаксической структуры предложения. Примечательны случаи, когда семантически близкие предложения имеют совершенно разную структурную организацию:

  1. There needs to be more light in this room. (Инфинитив с to. Окончание –s).
  2. There need not be more light in this room. (Bare-infinitive. Уже нет спряжения) [Heine 1993: 17].
  1. Распахано шестьдесят гектаров земли (подлежащее) [11].
  2. Не распахано и шестидесяти гектаров земли (дополнение).

И имплицитная грамматика, и процесс грамматикализации имеют, таким образом, дело с двумя разными уровнями языковой системы: лексикой и грамматикой. Более того, объединяя синхронию и диахронию, они связывают мир дискурса и референциальный мир. Раскрытие содержания категорий «скрытой» грамматики во многом уточняет и дополняет критерии определения грамматических категорий в целом.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Подобный подход встречаем еще у А. М. Пешковского, утверждавшего, что границы между сильным и слабым управлением настолько взаимопроницаемы, что графически большинство конкретных случаев можно представить как точки на линии, протянутой соответственно между двумя обозначенными полюсами: сильным и слабым управлением [2001: 288]. назад
2. Подобные суждения восходят к основоположнику теории «скрытой» грамматики — Б. Ли Уорфу, проповедовавшему убеждение Сепира: «Все грамматики неполны». назад
3. За отсутствием русского перевода этой монографии все приводимые ниже цитаты даются в переводе на русский язык, но с указанием страниц по оксфордскому изданию.назад
4. Глагол восстанавливается применительно не к этим предложениям, которые не нуждаются в глагольном компоненте, а к самой «этимологии» предлога как объекта словарной статьи, а не компонента в составе того или иного члена предложения. Что касается собственно синтаксической проблематики, то эллиптические предложения и предложения с определениями на основе эллипсиса, скорее, норма для берестяных грамот, чем исключение. Вопрос о первичности безглагольной конструкции по отношению к глагольной остается дискуссионным: см., в частности, данные Е. С. Истриной по Синодальному списку 1-й Новгородской летописи [1923: 54]. назад
5. Здесь и далее цитаты даются по упрощенной орфографии. Знаком Ь обозначается буква ять, знаком А -юс малый. назад
6. Концепция эллипсиса как одной из стадий грамматикализации, представленная в настоящей статье, поддерживает концепцию континуума, градуальности, тогда как концепция синтаксической перестройки предложения без этой стадии разрушает представление о градуальности, постепенности грамматикализации и требует признания грамматикализации неким "прыжком" [Heine 1993: 97] в развитии элементов языковой системы.назад
7. Само преобразование в причастие показательно. назад
8. Думается, противопоставление концепций Zwicki – Hundson [см.: Heine 1993: 100] как раз и основано на том, что первый говорит о семантическом ядре предложения, а второй о формальном. назад
9. Имплицитный грамматический сигнал можно определить как формально утраченный в результате эллипсиса элемент контекста, но семантически остающийся значимым. назад
10. Это является одним из доводов в пользу того, что слово до грамматикализации и слово после грамматикализации — это два разных слова, а не два значения одного и того же многозначного слова. назад
11. То, что шестьдесят стоит в именительном падеже, а не в винительном можно доказать при помощи одушевленности: Уволено столько-то человек, а не *Уволено стольких-то человек. назад

ЛИТЕРАТУРА

1. Зализняк, Янин — Зализяк А. А., Янин В. Л. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1984-2000 гг. Т. IХ-ХI. М, 1993, 2000, 2004.
2. Звегинцев 1960 — Звегинцев В. А. Гипотеза Сепира-Уорфа // Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960. С. 111-134.
3. Истрина 1923 — Истрина Е. С. Синтаксические явления Синодального списка 1-й Новгородской летописи. Петроград, 1923.
4. Касевич 1988 — Касевич В. Б. Семантика. Синтаксис. Морфология. М., 1988.
5. Канцельсон 1972 — Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.
6. Курилович 1962 — Курилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962.
7. Лингв. энц. словарь — Лингвистический энциклопедический словарь. Под ред. В. Н. Ярцевой. М., 2002.
8. Ломтев 1965 — Ломтев Т. П. Очерки по историческому синтаксису русского языка. М., 1965.
9. Пешковский 2001 — Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 2001.
10. Словарь — Словарь древнерусского языка IX-XIV вв.: В 10 т. Тт. I-VI. Глав. ред. Р. И. Аванесов. М., 1998-2000.
11. Черных 2002 — Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка, тт. I-II. М., 1994.
12. Щерба 1947 — Щерба Л. В. Преподавание иностранных языков в школе. М., 1947.
13. Macmillan 2005 — Macmillan English dictionary. Malaysia, 2005.
14. The Oxford dictionary of English etymology. Ed. by C. T. Onion. Oxford, 1985.
15. Heine 1993 — Heine B. Auxiliaries. Cognitive Forces and Grammaticalization. New York; Oxford, 1993.
16. Heine 2002 — Heine B., Kuteva T. World Lexicon of Grammaticalization. Cambridge, 2002.


назад к содержанию © Л. М. Боряева, 2007
© Филологический факультет СПбГУ, 2007

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)