Rossica Petropolitana Juniora. Выпуск 1

Г. Р. Гарафутдинова (ИРЛИ РАН)
Лирика Д. Е. Максимова
(творчество Блока как объект научной и поэтической рефлексии)

Поэтическое творчество Д. Е. Максимова (1904–1987), известного ученого-филолога и преподавателя, стало доступно широкому читателю довольно поздно[1]. За 13 лет, прошедших с момента выхода отдельного сборника стихов, в печати появилось всего две статьи, посвященные лирике Д. Е. Максимова [см.: Жаравина 2004; Бухаркин 2006] [2]. А между тем она заслуживает гораздо большего внимания. Одним из самых интересных аспектов в ее изучении представляется соотнесение поэтического и исследовательского творчества Д. Е. Максимова [3]. При таком подходе лирика может рассматриваться на фоне научных работ как поэтика имманентная на фоне сформулированной.

Максимов-литературовед известен прежде всего как исследователь поэзии символистов, посвятивший жизнь изучению этого направления, и в частности творчества А. Блока. На протяжении нескольких лет Д. Е. Максимов вел в Ленинградском университете знаменитый Блоковский семинар. Такая многолетняя преданность одной теме, причем теме полузапретной, не могла не иметь внутренних причин. Глубокая привязанность и глубинная связь с художественным миросозерцанием Блока проявилась как в научных трудах, так и в поэтических опытах Д. Максимова.

В архиве Д. Е. Максимова [4] хранится рукописная тетрадь [5], содержащая второй и третий [6] сборники поэта — «Горнило» (1923–1924 гг.) и «Комья жизни» (весна 1924 г.–весна 1926 г.). Главной чертой, характеризующей эти ранние сборники, является «поиск и обретение собственной поэтической манеры» [Максимов 1994: 9] через обращение к наследию великих предшественников, и прежде всего к творчеству А. Блока. Д. Максимов использует его стихи в эпиграфах, иногда целиком переписывает их, превращая сборник в альбом, упоминает Блока в автокомментариях к своим стихам (например, перед стихотворением «Заклинание» набросан план «проекта “Ты”: Видение, Тоска, Заклинание» и в скобках указаны имена — «Блок и Соловьев»). Однако и без этих подсказок значимость символистской поэзии для художественного мира ранней лирики Д. Максимова очевидна.

Для характеристики пространства этого мира используется главным образом лексика, называющая «природные объекты». Слова земля, солнце, ветер, небо, туман, туча, лес и т. д. оказываются достаточными для отражения сложности мира, поскольку употребляются в тех же значениях, что и в поэзии символистов [7]: за каждым конкретным предметом встает его идеальная сущность, благодаря чему пространство внутреннего мира расширяется (во всяком случае установка на это расширение ощущается довольно отчетливо):

В расколах туч сверкало небо,
А я искал блаженный круг
И чуда ждал. О, мне бы, мне бы
Теперь на юный пестрый луг!
(«В расколах туч сверкало небо…», 1924 г.) [8]

Если в зрелых стихотворениях «отступает время, // И начинается пространство» [Максимов 1994: 126] [9], то для ранних — большее значение имеет, напротив, время. Именно время организует основное событие этих произведений: таинственная и часто пугающая ночь оборачивается зарей и утром, в которых лирический герой обретает свой путь — прямая отсылка к ожиданию Прекрасной Дамы в стихотворениях Блока, приход которой воспринимается как обретение гармонии и смысла жизни и передается с помощью символов «заря», «утро», «весна» [Минц 1999: 17–18]. Однако восприятие окружающего мира в ранних произведениях Д. Максимова сродни скорее не Первому тому лирики Блока, а миру Второго тома и, больше всего, циклу «Пузыри земли» с его приятием мира земного и способностью видеть в этом мире прекрасное. Поэтому и весна для Максимова — это органично присущая миру красота, которая хоть и приходит сверху («Ясны нежные веленья // Ласковой весны // И простор и вдохновенье // Синей вышины» — «Развеселые волненья», 1924 г.), но не прийти, не проявиться не может:

Все чаще, чаще я летаю
На крыльях пламенного сна,
Все лучезарней вспоминаю,
Что на земле моя весна.
(«Все чаще, чаще я летаю…», 1923 г.)

Поэтому и доминирование ночи над днем, и богатство семантического поля «тьма» (темнота, мрак, потемки, сумрак, мгла) не создают эффекта непреодолимой мрачности. Лирический герой ранних стихов Д. Максимова твердо верит в свой путь и его благоприятный исход, у него есть идеалы и цель, и им руководит пафос борьбы:

В оковах мелкого, мы — смирные рабы —
Лелеем тишину, намеки и виденья,
Покорные велениям Судьбы
И комнатному вдохновенью.

Но пусть не так! Я кровью молодой,
Кровавым сердцем в сумрак хлыну
И растоплю безумною борьбой
Гниющую мгновений тину.
(«Давление земли безмерно велико…», 1923 г.)

Слова туман, болото, гроб, мертвец, призрак, хотя и вводят важную для зрелого Д. Максимова тему смерти, пока только воссоздают антураж «Страшного мира» Блока (прежде всего «Плясок смерти»). Причем именно антураж, поскольку в этих стихах, как правило, преобладает вера в «светлый» финал:

Последний призрак обманул...
Плыву. — Тоска и мрак...
Но вот сверкнул, но вот сверкнул
Спасительный маяк.
(«Беглец», 1923 г.)

Употребление имен Блока и Пушкина связано в раннем творчестве Д. Максимова с определением направления жизненного пути, причем поэты оказываются в данном художественном мире противопоставленными [10]. С Блоком связаны таинственные и малопонятные движения души («У портрета Блока стоя, // Тосковала об изящном…» — «Лине Ляховицкой», 1923 г.), томления в поисках ответов («Грустя над страницами Блока // Решал я все тот же вопрос» — «Сегодня на мокрые камни…», 1924 г.), индивидуализм и камерность. С Пушкиным же ассоциируется у Максимова открытость миру и его изменениям, непосредственность восприятия:

Утро румяное. Тучи горят.
Смех и возня деревенских ребят.
Речка. Озера. Холмы и поля...
Вижу веселого Пушкина я.

Вечер усталый. Дремота. Покой.
Небо расколото желтой зарей.
Сизый лиловый туманный восток..
.
Где-то в тумане кивает мне Блок.

Утро так пышно, а вечер так вял
Ясного дня недопитый бокал:
Нежный, печальный, как бледная тень
Солнца, ушедшего в будущий день.

Чтобы тот день светозарный зажечь
Нужны сверкающий молот и меч,
Нужно лиловую тень вечеров,
Сбросить, как грустный и ветхий покров.

И перед этим мерцающим днем
К Пушкину наши глаза повернем,
Чтобы потерянным утром дыша
К новому утру восстала душа.
(«Пушкин», 1924 г. Курсив мой — Г. Г.)

Стихотворение построено на противопоставлении утра и вечера и, соответственно, Пушкина и Блока. Лексикой, выделенной курсивом, характеризуется литературная и мировоззренческая позиция Блока, которая отвергается в пользу гораздо более жизнеутверждающей позиции, приписываемой «веселому Пушкину». Такой отход от Блока сам Д. Е. Максимов комментировал следующим образом: «Блоковский романтический максимализм не соответствовал возможностям жизни и, сталкиваясь с нею, приводил к трагическому конфликту, а мы были молоды и не хотели трагедии. Но и это не все. Там, где глубина сознания требует современных, прежде всего предметных, форм выражения, плотного словесного вещества, я и некоторые из моих сверстников чувствовали себя уже вне блоковских измерений, оторванными в чем-то важном от этого дорогого нам, сформировавшего многих из нас поэта. Особенно это относилось к тем из наших товарищей, кто писал стихи, то есть переживал этот сдвиг без всяких дистанционных смягчений. Мы, пишущие, также и непишущие, чувствовали, что «блоковская фактура» в наше время и для нас слишком красива, порою декоративна («Ты в синий плащ...» и т. д.), недостаточно сурова, как-то беззащитна в своей исповедальной обнаженности, уводящей, в пределе, к расслабляющей «лирике души» (жесткими словами это называли «поэзией романса»)» [Максимов 1986: 379]. Так, кроме «оправдания» молодостью, в качестве объясняющего фактора выдвигается новое представление о поэтической форме — влияние позднейших модернистских направлений и группировок (футуризм, имажинизм, обэриуты). Однако, если бы связь с поэзией Блока окончательно прервалась еще в юности, вряд ли ученый посвятил бы всю жизнь, включая годы, когда это могло считаться почти политическим преступлением, изучению его наследия. Уход от Блока, проявившийся во втором рукописном сборнике «Комья жизни» (1924 – начало 1926 гг.), никак не может считаться окончательным. А. Пайман, ученица и многолетний корреспондент Максимова, писала, что он «мог вполне и реагировать против Блока в 20-е, ранние 30-е годы и опять с ним сблизиться в 40-е, 50-е и 60-е с тем, чтобы вновь отчуждаться в поздние 70-е» [Пайман 2000: 513].

В конце 1970-х – начале 1980-х годов Д. Е. Максимов в письмах к близким друзьям признавался, что опять «отношения с Блоком несколько осложнились» (23.11.77); «”жить по Блоку” и чувствовать по Блоку, как я это делал раньше, я не могу или, вернее, могу лишь в самом последнем (не предпоследнем) смысле слова» (11.01.78); «С темой, со мною и со временем что-то случилось — мешает» (22.09.80); «Я <…> глубоко верен ему (Блоку — Г. Г.) в каких-то самых глубоких основах — уследимых и неуследимых <…> Но родившись от Блока, я не могу им жить — многое в нем слишком задвинуто временем. Оно, это веяние, идущее от Блока, не может умереть, как импульс, как ЖИВОЕ воспоминание и ЖИВОЕ УКАЗАНИЕ, но имеющее с нашим опытом какую-то очень сложную, “пунктирную” связь» (28.08.81) [Пайман 2000: 511, 513, 513, 521]. Обнаружению этой «пунктирной» связи, как представляется, может помочь обращение к теме пути в исследовательском и поэтическом творчестве Д. Е. Максимова.

Этой теме в художественном мире А. Блока была посвящена одна из известнейших работ Д. Е. Максимова [11]. В ней ученый делит всех авторов на два типа, исходя из их отношения к проблеме пути: 1) писатели, для которых путь — это развитие, «направленное духовное движение», и 2) писатели, для которых путь — это позиция, «не столько развитие, изменение, а лицо, угол преломления действительности, поэтический мир, система ценностей» [Максимов 1981: 13, 10]. Для первых — проблема пути и его этапов становится ключевой, характеризующей все творчество; для вторых — важными оказываются особенности однажды выбранной позиции, и поэтому тема пути в их творчестве не проявляется.

Для общей характеристики пространства как ранних, так и опубликованных стихотворений Д. Максимова значимы слова, связанные с семантической группой «движение»: дорога, путь и многочисленные глаголы идти, прийти, уйти, плыть, подойти и др.; сюда же относятся даль, движенье, поток, далекий, дальний. При анализе «Ante Lucem» Максимов справедливо обращал внимание на то, что стихотворения, составляющие цикл, «густо насыщены словесными формулами, относящимися к теме пути, и соответствующими иносказательными обозначениями движения лирического героя» [Максимов 1981: 50]. И в этом он видел первые проявления интереса А. Блока к данной теме, начало блоковского пути-развития. Однако может ли обилие таких формул в поэзии самого Максимова означать актуальность для него идеи пути как развития?

Из 37 случаев употребления слов дорога и путь в стихотворениях Д. Максимова в 25-ти встречается переносное значение — образ жизни, направление деятельности:

Бог прислал страданье —
Значит, ложен путь.
(«О счастье или о Синей Птице», 1924 г.)

Вы, ангелы дорог безлюдных,
О, научите меня
Молчанью жизни! (78).

В ранних неопубликованных произведениях лирический герой знает свой путь и уверен в нем — «Колокольные удары // Указали путь» («Развеселые волненья…», 1924 г.), «Но путь мой (об — зачеркнуто) означен» («Кровавые зори зрели…», 1923 г.). Здесь могут быть резкие юношеские изменения, но не сомнения: «Холодным и строгим будь // И прежний путь — // Забудь» («Иди. Терпи до конца…», 1923 г.). Для зрелых стихотворений гораздо больше характерно понимание множественности дорог и необходимости выбирать свой путь — «Протоптав свой краткий срок // В поисках дорог» (69), «Что перепутаны дороги» (90), «…путь отступлений не страшен» (113).

Несмотря на изменения, которые происходят в осознании лирическим героем своего пути, этот путь не воспринимается как «направленное душевное движение». Конечно, нельзя отрицать большое различие между художественным миром ранних и зрелых стихотворений, однако такая «эволюция не является характеризующим, демонстративным признаком писателя», поскольку «всякий писатель, как и всякий человек вообще, в какой-то мере эволюционирует» [Максимов 1981: 10, 10]. На то, что Д. Е. Максимов не был поэтом пути-развития, косвенно указывают и такие факты, как отсутствие в подавляющем большинстве случаев датировок стихотворений и организация сборника, при которой ранние произведения располагаются после разделов «Стихи военного времени и позднейшие» и «Семидесятые и восьмидесятые годы» [ср.: Бухаркин 2006: 248].

Таким образом Д. Е. Максимов, разрабатывая проблематику пути на материале чужих поэтических систем, собственным творчеством разрушал/дополнял свою исследовательскую типологию. С одной стороны, для него была безусловно актуальной идея пути как нравственной позиции, а с другой — он, в отличие от прочих поэтов «позиции» и подобно поэтам «пути как развития», активно обращался к этой теме. Определение же верных путей — жизненных позиций — на всю жизнь оказалось связано для Максимова с именем Блока: «Для меня лично и для моих сверстников, близких по духу, Блок присутствовал и тогда, и позже, и до сих пор где-то в самых глубинных пластах души, определяя возможные для времени масштабы поэзии. Образ его, как совесть, освещал окрестности жизни, участвуя в каких-то важных жизненных решениях. Блок, стоя высоко над повседневным обиходом, был на страже духа и культуры. Чувство личности, ее достоинства и свободы сочеталось у него, в отличие от многих других поэтов, малых и больших, с редкостным умением подыматься над собой, "выходить из себя", с острым переживанием истории и своего долга перед людьми» [Максимов 1986: 378–379].

Если Максимов мог сказать о Блоке, что тот «пережил опыт неведомого Гете разобщения, атомизации людей и стоящего за этим субъективизма и одиночества в ?железном веке?», и поэтому «вопрос о разделении добра и зла вставал острее» и «императив долга был осознан Блоком яснее и конкретнее», чем Гете [Максимов 1981: 48]; то мы, сравнивая Максимова с Блоком, можем сказать то же о нем самом, прожившем за «железным занавесом» годы репрессий и всеобщих доносов и чудом пережившем вторую мировую войну. Неудивительно поэтому и то внимание, которое уделяется в зрелой поэзии Максимова вопросу соотношения добра и зла. Так, например, стихотворение «Притча» (51) отражает не только поиски героем добра, но и сомнения автора в объективности этого добра. Проблеме добра и зла также находится параллель в литературоведческих работах Максимова, в его словах о том, что Блоком владело «желание найти в хаосе строй, “космос”», о том, что Блок писал «о пользе в искусстве, о необходимости различения добра и зла <…> о необходимости иметь «твердые, гранитные устои» <…> о связи искусства с нравственностью» [Максимов 1981: 67]:

«— Мне нестерпима смесь добра и мрака,
Хочу добра, хотя бы вверх ногами!»
И друг ответил, отложив перо:
«— Смотри глазами!»
Там черный бык сидел, насвистывая Баха,
И на машинке сочинял добро (51).

Понимание зыбкости границы между понятиями добра и зла и потребность в определенности этой границы становятся источником многих страданий персонажей лирики Д. Максимова. Слезы, боль, горе, тоска и т. д. наполняют художественный мир опубликованных стихотворений поэта. Причем эти страдания, в отличие от ситуации ранних произведений, вызывают соответствующую эмоцию — здесь чувство одиночества и боль предельно ощутимы. Эти стихи «не только не сулят читателю привычной ему дозы гармонии, но, и подобно порыву ветра, срывают защитный покров, лишают уюта, оставляют неприкаянными, что еще, может быть, хуже, с ясным сознанием безнадежности этого состояния, не дающим забвения и покоя <…> лицом к лицу с страдающей душой, помочь которой нет возможности» [Топоров 1989: 27]. Однако пафос борьбы сохраняет свою актуальность: борьбой становится само продолжение жизни в этом страшном мире, а силы продолжать жить черпаются героями из памяти и жалости.

В. Н. Топоров писал о лирике Д. Максимова: «Если жалость — «душевность» души, то память — ее рассудок, ее последний сознательный и себя сознающий резерв <…> Память не только и не столько принадлежит сфере мысли и слова, сколько делу: она нравственный долг человека и собирание своей души через живое чувство своей связи с истоками — с родителями, друзьями, детством, домом, родиной» [Топоров 1989: 34]. Именно так понимал память в поэзии Блока Максимов-исследователь — как проявление нравственного долга: «С принципом памяти связаны у Блока самые жгучие недра его поэзии, пафос единства его личности, достоинства личности, ее верность ценностям, выстраданным за всю жизнь, способность сосредоточить всю громаду духовного опыта в каждой точке творческого пути <…> Человек для Блока — это Помнящий, органически связанный с миром, поскольку это единение с миром без “памяти” невозможно» [Максимов 1981: 125–126]. И именно через толкование самого Максимова правильнее понимать данный образ в его собственной лирике. Важнейшие стихотворения этой темы — «Память» (103), «Помним» (87), «Возвращение блудного сына» (53), «Вы, стоящие в дверях…» (98), «Явление отца» (96), «Явление матери» (97), «Тень друга» (94) — являются одними из самых запоминающихся и ярких, во всяком случае они попадают в поле зрения всех пишущих о стихах Максимова.

На протяжении всего творческого пути — и исследовательского, и поэтического — Максимов обращался к устойчивым мотивам лирики Блока. Но если в исследовательских работах они подвергались научному анализу, направленному на выявление мировоззренческой позиции Блока, то в поэтических опытах эти мотивы активно переосмыслялись, становясь импульсом и отправной точкой собственных духовных исканий.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. В 1994 г. стараниями учеников и друзей Д. Е. Максимова был издан сборник его стихов: [Максимов 1994]. назад
2. До 1994 г. друзьями и людьми, близко знавшими Д. Е. Максимова, было написано еще несколько статей о его поэзии. Всех их объединяет отсутствие возможности открыто говорить об авторе анализируемых стихов – [см.: Пайман 1983; Топоров 1989; Хмельницкая 1994]. назад
3. На важность такого соотнесения уже указывалось [см.: Бухаркин 2006: 254–255; Жаравина 2004: 87]. назад
4. Архив хранится на кафедре истории русской литературы филологического факультета СПбГУ.назад
5. Расшифровка рукописной тетради была выполнена Е. Добкиной. назад
6. О судьбе первого сборника известно по надписи, сделанной Д. Е. Максимовым на этой рукописной тетради: «1-й сб. «Свеча» по мерзости своей уничтожен. Д. М.» (С. 1 (титул)). назад
7. Ср., например: «… каждая вещь могла рассматриваться как minimum в двух планах: в ее внешнем, земном, эмпирическом облике и в ее подлинной, внеземной, «идеальной» сущности. Отсюда дву- и многоплановость ведущих образов…» [Минц 1999: 17]. назад
8. При цитировании неизданных произведений в скобках указываются название и год создания. назад
9. Далее при цитировании стихотворений ссылка на это издание не делается, номера страниц указываются в скобках в основном тексте. назад
10. Когда в лирике Максимова впервые возник вопрос о поиске новых ориентиров, которые можно противопоставить блоковскому взгляду на жизнь, ответ был найден в исторически актуальном образе Ленина, что, конечно же, было навеяно исключительно временем (стихотворение, в котором появляется это имя, написано в месяц рождения и год смерти вождя): «Вдруг в комнату радостным светом / Влилась струя луча, / Упав золотым ответом / На пыльный портрет Ильича» («Сегодня на мокрые камни…», 1924 г.). назад
11. Впервые в [Максимов 1972]; затем с некоторыми изменениями работа вошла в монографию: [Максимов 1981]. назад

ЛИТЕРАТУРА

1. Бухаркин 2006 — Бухаркин П. Е. О поэзии Д. Е. Максимова (несколько предварительных замечаний) // Обретение смысла. Сб. ст., посвященный юбилею д.ф.н., проф. К. А. Роговой. СПб., 2006. С. 243–255.
2. Жаравина 2004 — Жаравина Л. В. Логос Петербурга: Д. Е. Максимов — поэт // Культура и история: Актуальные проблемы теории и истории культуры: Сб. ст. / Под ред. Ю. К. Руденко. СПб., 2004. С. 85–101.
3. Максимов 1972 — Максимов Д. Е. Идея пути в поэтическом сознании Ал. Блока // Блоковский сборник. II: Труды Второй науч. конф., посвящ. изучению жизни и творчества А. А. Блока / Отв. ред. 3. Г. Минц. Тарту, 1972. С. 25–121.
4. Максимов 1981 — Максимов Д. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1981.
5. Максимов 1986 — Максимов Д. Е. Русские поэты начала века: Очерки. Л., 1986.
6. Максимов 1994 — Максимов Д. Стихи / Сост. и вст. ст. К. М. Азадовского, подготовка текстов Д. М. Поцепня. СПб., 1994.
7. Минц 1999 — Минц З. Г. Поэтика Александра Блока. СПб., 1999.
8. Пайман 1983 — Пайман А. Путь петербургской поэзии // Вестник русского христианского движения. № 140 (1983), С.151–170.
9. Пайман 2000 — Пайман А. Дмитрий Евгеньевич Максимов по воспоминаниям и письмам // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб., 2000. Т. 3. № 2. С. 471–536.
10. Топоров 1989 — Топоров В. Н. Стихи Ивана Игнатова. Представление читателю // Биография и творчество в русской культуре начала XX века: Блоковский сборник IX. Памяти Д. Е. Максимова / Отв. ред. 3. Г. Минц. Ред. В. И. Беззубов. Тарту, 1989. С. 22–43 (Учен. зап. Тартуского гос. ун та. Вып. 857).
11. Хмельницкая 1994 — Хмельницкая Т. Ю. О лирике Ивана Игнатова // Максимов Д. Стихи / Сост. и вст. ст. К. М. Азадовского, подготовка текстов Д. М. Поцепня. СПб., 1994. С. 161–170.


назад к содержанию © Г. Р. Гарафутдинова, 2007
© Филологический факультет СПбГУ, 2007

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)