Rossica Petropolitana Juniora. Выпуск 1

К. Ю. Зубков (СПбГУ)
К вопросу о жанровой специфике романа А. Ф. Писемского
«Взбаламученное море»: Писемский и Гоголь

Роман Писемского «Взбаламученное море» (1863 г.) сразу после своего появления вызвал скандал в критике. В своем произведении Писемский весьма скептически описывает деятельность радикалов-революционеров, что вызвало бурное возмущение. Установленное современниками представление об авторе как об убежденном реакционере почти не ставилось под сомнение с момента публикации романа. Более того, почти все попытки исследования романа в конечном счете сводились и сводятся к утверждению реакционности этого произведения. Одновременно отмечалась и необычность романа Писемского. В самом деле, «Взбаламученное море» совершенно очевидно нарушает многие каноны, сложившиеся в русском реалистическом романе под пером Тургенева и Гончарова к 1860-м годам. Писемский отказывается от единой интриги, к которой привязаны по меньшей мере центральные эпизоды романа. Нет в романе и центрального героя, вокруг которого строилось бы действие[1]. Наконец, весьма оригинальна позиция нарратора: он должен ассоциироваться с реальным автором. Повествование во «Взбаламученном море» ведется от лица персонажа по фамилии Писемский, который является известным писателем и читает другим героям свою повесть «Старческий грех» — действительно существующее произведение Писемского.

Таким образом, жанровая структура романа весьма специфична. Чтобы описать ее и не нарушить представлений о реакционности романа, потребовалась целая жанровая теория. В своей известной статье А. Г. Цейтлин ввел понятие «антинигилистический роман» [1929], которое вскоре стало восприниматься как жанровое определение группы романов. Хронологически одним из первых представителей этой группы и считалось «Взбаламученное море» [см.: Сорокин 1964; Батюто 1982]. Однако это мнение представляется довольно спорным. Во-первых, сам А. Г. Цейтлин считал первым антинигилистическим романом не «Взбаламученное море», а «Отцов и детей». Во-вторых, по мнению А. Г. Цейтлина, все антинигилистические романы имеют лишь один общий признак — тему критики идей шестидесятников. В остальном эти произведения делятся на три совершенно различных типа. Таким образом, у А. Г. Цейтлина понятие «антинигилистический роман» обозначает не какой-то поджанр романа, а группу идеологически близких текстов. В более поздних работах жанровые признаки антинигилистического романа также не были определены. Таким образом, определение «антинигилистический роман» относится к вопросам идеологии, а не поэтики и не позволяет уловить жанровую специфику «Взбаламученного моря».

Представляется, что здесь стоит обратиться к суждению, которое помещено в эпилоге романа: «Пусть будущий историк со вниманием и доверием прочтет наше сказание: мы представляем ему верную, хотя и не полную картину нравов нашего времени, и если в ней не отразилась вся Россия, то зато тщательно собрана вся ее ложь» [Писемский 10: 288]. И. И. Иванов сравнил это место со словами из «Авторской исповеди» Гоголя, который утверждал, что хотел собрать в «Ревизоре» все дурное «да разом и осмеять» [1898: 209]. Несколько ближе к процитированному отрывку другое письмо Гоголя, написанное по поводу «Мертвых душ»: «Мне хочется в этом романе показать с одного боку всю Русь» [Гоголь 10: 375]. Характерно указание на точное, но не исчерпывающее изображение России. Впрочем, трудно сказать, насколько оправданы такие сопоставления. С одной стороны, письма Гоголя еще не были опубликованы; с другой стороны, сам Писемский в рецензии на второй том «Мертвых душ» утверждает, что «вдумывался» в письма Гоголя [1959: 526]. Не вполне ясно, имеются ли здесь в виду «Выбранные места из переписки с друзьями» или Писемский был действительно знаком с неопубликованной гоголевской перепиской. Однако даже если Писемский не читал писем Гоголя, приведенная цитата из «Взбаламученного моря» все равно связана с гоголевской темой.

В современной Гоголю критике неоднократно отмечалась односторонность только «отрицательного» изображения России в «Мертвых душах». Так, Белинский отмечал, что в «Мертвых душах» жизнь «отрицается» [Белинский 1979б: 158]. Позиция Белинского, безусловно, была актуальна и важна для Писемского [см.: Мысляков 1994], однако в данном случае точка зрения Писемского несколько более сложна. В самом деле, в уже упомянутой нами рецензии на второй том «Мертвых душ» Писемский явно критикует Белинского: «Даже и тот критик, который так искренно всегда выступал к ободрению Гоголя, даже и тот, в порыве личного увлечения, открыл в нем, по преимуществу, социально-сатирическое значение» [Писемский 1959: 527]. Кажется, Писемский выступает против восприятия «Мертвых душ» как одностороннего сочинения. Однако, скорее всего, Писемский выступает лишь против некоторых крайностей концепции Белинского, разделяя ее по существу. В самом деле, и Писемский, и Белинский выдвигают на первое место в «Мертвых душах» юмор. По мнению Писемского, Пушкин увидел в Гоголе «начало нового направления, чуждого его направлению, однако ж столь же истинного, столь же прочного, и это направление был юмор» [Писемский 1959: 525][2]. При этом юмор, по Писемскому, является проявлением одновременно «общечеловечного» и «народного» начала в творчестве Гоголя [Писемский 1959: 526]. Белинский, напомним, усматривает «пафос» «Мертвых душ» в «юморе, созерцающем жизнь сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы» [Белинский 1979а: 58]. Таким образом, юмор воспринимается и Писемским, и Белинским не как проявление ограниченности в искусстве.

Видимо, сведение гоголевского юмора к социальной критике кажется Писемскому принижением всеобъемлющего мировоззрения юмористического художника [ср.: Мысляков 1994: 36–37]. Однако в том, что касается круга изображаемых явлений, Писемский в сущности согласен с тезисом Белинского: абсолютный, «эпический» охват явлений действительности в современном искусстве невозможен. Свое согласие Писемский выражает очень специфической фразой: «Эта слабость и фальшивость тона при представлении правой стороны жизни сторицею выкупались силою другого тона, извнутри энергического, жизненно-правдивого, исполненного самым задушевным смехом, с которым Гоголь <…> рисует левую сторону, тоном, из которого впоследствии вышла первая часть «Мертвых душ» [Писемский 1959: 525]. Для Писемского «жизненно-правдивая» односторонность напрямую связана с «Мертвыми душами». Однако точно та же односторонность, согласно приведенной выше цитате из «Взбаламученного моря», свойственна и роману Писемского. Таким образом, авторское задание «Взбаламученного моря» связано с поэмой Гоголя.

Действительно, многие черты сходства обоих произведений бросаются в глаза. В первую очередь, заметно влияние гоголевского повествования на приемы Писемского. Видимо, именно к «Мертвым душам» можно в первую очередь возвести постоянный для романа Писемского контраст очень конкретного, опирающего на эмпирические факты бытописания и лирических взлетов (которые, впрочем, подчас окрашены несколько иронично), например: «На небольшой холм вышел труженик мысли, изведавший своим разумом и течение вод земных, и ход светил небесных, а теперь с каким-то детским восторгом глядит на закат солнца и на окружающий его со всех сторон пурпур облаков!» [Писемский 9: 43–44]. Подобные эмоциональные отрывки отчетливо противопоставлены предельно конкретным описаниям быта, которые во «Взбаламученном море» просто размывают интригу.

В романе Писемского лишь слабо прослеживается центральная линия — отношения двух героев. Она служит только стержнем, на который нанизываются многочисленные не имеющие фабульного значения эпизоды. Интрига у Писемского оказывается лишь поводом, чтобы ввести очень яркие сцены и детали, в первую очередь характеризующие не судьбы героев, а жизнь всей России. В этом «Взбаламученное море» явно сближается с «Мертвыми душами». Именно в них задача всеохватного изображения жизни является характерным признаком не столько романа, сколько поэмы. Как отмечает Ю. В. Манн, особенности построения интриги в «Мертвых душах» связаны со сложной жанровой природой романа-поэмы Гоголя [см.: 1996: 290–298]. По всей видимости, на создание произведения схожего жанра и претендует Писемский. Схожими являются и цели такого построения текста — дать общую панораму русской жизни, в которую входят многочисленные «случайные», не привязанные к интриге детали.

Из свойств этой панорамы особенно подчеркивается правдоподобие. В этой связи возникает установка на фактографичность и реальность всего описываемого. Что до Гоголя, то тут достаточно вспомнить его желание собрать интересные факты русской жизни из писем читателей (Писемский помнил об этой попытке и иронично упомянул о ней в своей рецензии [см.: 1959: 529]). Во «Взбаламученном море» эта же тенденция проявляется в постоянном включении в повествование героев реальных или имеющих легко угадываемые современниками прототипы. Например, совершенно без изменения реальных фактов рассказана знаменитая история о том, как балерине Андреяновой бросили под ноги дохлую кошку [Писемский 9: 141–142]. В романе описан студент Московского университета Тертиев, восхитительно поющий русские народные песни [Писемский 9: 131–132]. Его прототип — Тертий Филиппов — также угадывается без труда. Сходным образом оба автора обыгрывают эту фактографичность, обращаясь к читателю. После описания системы злоупотреблений и взяток, пронизывающей все провинциальное общество, повествователь у Писемского делает такое замечание:

«Что это?.. Не может быть!» — воскликнет, вероятно и по преимуществу, великосветский читатель.

«Что делать!.. — смиренно отвечаю я, — очень уж зафантазировался, написал то, чего никогда не бывает — извините!» [Писемский 9: 285].

По всей видимости, это место является отсылкой к «Мертвым душам», точнее, к отступлению, где нарратор иронично критикует «читателей высшего сословия» и возлагает на них ответственность за разрыв связи литературы и разговорного языка: «если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь» [Гоголь 6: 164–165]. При этом гоголевский повествователь начинает свое рассуждение с вежливого признания своей «вины»: «Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело словцо, подмеченное на улице» [Гоголь 6: 164]. Здесь очень характерно стремление нарратора подчеркнуть абсолютное правдоподобие, отличающее его произведение. Это стремление к высшему правдоподобию позволяет нарратору поучительно обращаться к читателю. Наконец, не менее важна в обеих приведенных цитатах атмосфера иронии и самоиронии, которая позволяет уравнять прямые поучения и связанные с ними конкретные факты. Именно ирония и придает нравоучительным сентенциям статус в первую очередь элемента художественного целого, а не моралистического поучения[3].

Естественно, этими чертами отнюдь не исчерпывается жанровая специфика ни поэмы Гоголя, ни романа Писемского, однако они все же очень важны в структуре обоих этих произведений. «Взбаламученное море» по своей жанровой установке заметно приближается к такому сложному произведению, как «Мертвые души», с их совмещением элементов романа и поэмы. Однако, если воспринимать «Взбаламученное море» как попытку подражать Гоголю, то поражает неудачность и слабость романа Писемского. В самом деле, в «Мертвых душах» Россия предстает в разных аспектах, от бытового и низменного до патетически возвышенного, идеального. Эти аспекты неразделимо слиты[4], что и мотивирует жанровую сложность «Мертвых душ». У Писемского же образ России кажется намного более одномерным: идеальный уровень почти полностью изгнан. Из-за этого жанровая сложность «Взбаламученного моря» оказывается немотивированной, не соотносится с другими аспектами художественного мира. Дело, однако, в том, что Писемский и не пытается подражать Гоголю.

У Писемского есть лишь несколько опубликованных теоретических статей. Пожалуй, наиболее серьезная из них — уже упомянутая рецензия на второй том «Мертвых душ». Из этой рецензии очевидно, что идеальный образ России у Гоголя казался Писемскому абсолютной литературной условностью: «очень умно составленными лирическими отступлениями» [Писемский 1959: 527]. Нарастание этого идеального начала в поэме явно раздражает Писемского: «та чудная славянская дева, которая была обещана автором в первой части «Мертвых душ» и за которую, признаться, я тогда еще опасался <...> Опасения мои сбылись в самых громадных размерах: он как бы сразу теряет творческую силу и впадает в самый неестественный, фальшивый тон» [Писемский 1959: 537]. В этих взглядах самих по себе нет ничего нового: достаточно сравнить их с позицией Белинского по поводу второго тома «Мертвых душ». Дело в том, что Писемский попытался претворить свои теории в действительность, вступив с Гоголем в творческую полемику.

Автор «Взбаламученного моря» пытается не написать новые «Мертвые души», а переспорить Гоголя на его же поле. Произведение Писемского все же является не поэмой, а романом, который, однако, должен при прочтении постоянно соотноситься с поэмой. Во «Взбаламученном море» реализуется тезис М. М. Бахтина о том, что роман представляет собою отрицание эпического представления о времени как уже завершенном и приведшем к воплощению идеала процессе [см.: 1975: 456–474]. Если Гоголь, судя по всему, планировал изобразить в финале поэмы переход России к идеальному состоянию, то у Писемского ситуация обстоит диаметрально противоположным образом. В начале «Взбаламученного моря» через подтекст, намеками постоянно дается возможность некоего прорыва к высокому символическому смыслу. Например, в самом начале романа изображается, как герои едут сквозь ночную метель. Вот как ее воспринимает один из героев:

«На закраине поля замелькали какие-то черные пятна.

«Кусты это или деревья, черт знает?» — продолжает он соображать с заметным вниманием».

«Кусты!» — решал он мысленно и самодовольно.

Налетевшая вьюга залепляла ему глаза. Он повертывался и начинал смотреть в другую сторону» [Писемский 9: 7].

Сама эта ситуация (герой едет через метель и видит какие-то непонятные фигуры) имеет в русской литературе достаточно известные корни. Речь идет о пушкинском образе метели, где такая ситуация была типична:

Кони стали... «Что там в поле?» —
«Кто их знает? пень иль волк?» («Бесы», [Пушкин 3: 227])

В «Бесах» появление в поле непонятного темного предмета явно связана с вторжением демонического начала. Чуть менее отчетливо это проявляется и в «Метели»: «Наконец, в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи <...> Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать: роще не было конца» [Пушкин 8: 80]. Наконец, как отметила М. И. Цветаева [1995: 508], таким же загадочным образом появляется и Пугачев: «Вдруг увидел я что-то черное. «Эй, ямщик! — закричал я, — смотри: что там такое чернеется?» Ямщик стал всматриваться. — «А бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место; — воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк или человек» [Пушкин 8: 288]. У Писемского герой воспринимает эту ситуацию примитивно и ограниченно («Кусты») и кажется правым. Однако через несколько страниц в романе неожиданно мелькает «заячий тулупчик» [Писемский 9: 26], который несомненно подтверждает отсылку к «Капитанской дочке». И не случайно: именно благодаря метели завязываются отношения главных героев романа Писемского, которым суждено определить их дальнейшую жизнь. Иными словами, стихия все-таки приобретает некий символический смысл.

Однако во второй половине романа все подобные намеки на высший смысл, стоящий за бытовыми явлениями, сознательно отрицаются. Так, подлинная красота главной героини Софии Леневой никак не связывает ее с идеалом (напомним, что у Гоголя за образом красавицы всегда стоит хотя бы потенциальная возможность связи с высшей реальностью). Софи абсолютно глуха к красоте, равнодушно проходит мимо картинных галерей и презрительно усмехается, когда ей показывают могилу Вольтера [Писемский 10: 224–227]. Соответственно, повествование становится достаточно однородным, его многоаспектность постепенно сходит на нет. Фактически, в отличие от «Мертвых душ», ближе к концу в романе Писемского любая возможность для идеального исчезает. В работах как критиков 19 века, так и более поздних исследователей «Взбаламученное море» часто осуждается на том основании, что невозможно «собрать всю ложь» (выражение из уже процитированного выше послесловия к роману), если автор не располагает положительным идеалом [см., например: Е. Э-нъ [Эдельсон] 1863: 19; Пустовойт 1969: 166][5]. Подобные упреки преувеличивают наивность автора: он сознательно отвергает возможность такого идеала или, точнее, возможность его изображения на материале русской жизни.

Итак, «Взбаламученное море» сознательно ориентировано на гоголевскую жанровую модель, созданную в «Мертвых душах». Однако, как показывает Писемский, реальная Россия такова, что возможность создания романа-поэмы о ней оказывается под вопросом. Во второй половине «Взбаламученного моря» жанровая модель «Мертвых душ» подвергается жесткой критике. Автор романа воспринимает ее как условную и, в сущности, ненужную схему. Писемский пишет в итоге не поэму, а антипоэму, роман о том, почему нельзя описать Россию в таком жанре, в каком она описана у Гоголя. Сам этот факт можно также интерпретировать по-разному. Несоответствие поэмы Гоголя российской жизни можно объяснить по меньшей мере двумя способами. С одной стороны, акцент можно поставить на критике гоголевского произведения, где претензии на правдоподобие несостоятельны. С другой стороны, можно сказать, что русская история после реформ пошла не по той дороге, движение по которой могло бы привести Россию к идеальному состоянию. Ответить на этот вопрос в рамках данной работы представляется невозможным, поэтому мы оставим его открытым.

 


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Л. А. Аннинский объясняет эти явления попыткой писателя отразить «бесстройность российскую» [1988: 116], однако сам признает, что этого объяснения недостаточно, и выводит из этого эстетическую слабость романа [1988: 116–117]. назад
[2] Курсив А. Ф. Писемского. назад
[3] См. об этой функции иронии в «Мертвых душах», например: [Эпштейн 1996]. назад
[4] Для Гоголя «мелкий, пошлый грех дальше от добра, чем великий грех <…> В Чичикове Гоголь преодолевает негативное отношение даже к пошлому злу: он и пошлое зло, если оно доведено до своего предела, рассматривает как таящее в себе возможность перелома» [Лотман 1994: 385]. назад
[5] А. Милюков сравнивает «Взбаламученное море» с «Мертвыми душами», указывая как на основное отличие именно на отсутствие идеала в романе Писемского [см.: 1875: 203]. назад

ЛИТЕРАТУРА

1. Аннинский 1988 — Аннинский Л. А. Три еретика. М., 1988.
2. Батюто 1982 — Батюто А. И. Антинигилистический роман 60-70-х годов // История русской литературы: В 4 т. Т. 3. Л., 1982. C. 279–314.
3. Бахтин 1975 — Бахтин М. М. Эпос и роман // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975. С. 447–483.
4. Белинский 1979а — Белинский В. Г. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души» // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. М., 1979. С. 56–62.
5. Белинский 1979б — Белинский В. Г. Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души» // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. М., 1979. С. 139–160.
6. Гоголь 1–14 — Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Б. м., 1940–1952.
7. Иванов 1898 — Иванов И. И. Писемский. СПб., 1898.
8. Лотман 1994 — Лотман Ю. М. О русской литературе классического периода. Вводные замечания // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 380–393.
9. Манн 1996 — Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996.
10. Милюков 1875 — Милюков А. Мертвое и взбаламученное море // Милюков А. Отголоски на литературные и общественные явления. Критические очерки. СПб., 1875. С. 188–203.
11. Мысляков 1994 — Мысляков В. А. Белинский в творческом самоопределении А. Ф. Писемского // Русская литература. 1994. № 4. С. 33–56.
12. Писемский 9–10 — Писемский А. Ф. Взбаламученное море // Писемский А. Ф. Полн. собр. соч.: В 24 т. Т. 9, 10. СПб., 1895.
13. Писемский 1959 — Писемский А. Ф. Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти… // Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1959. С. 523–546.
14. Пустовойт 1969 — Пустовойт П. Г. Писемский-романист. Л., 1969.
15. Пушкин 1-17 — Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. Л., 1937–1949.
16. Сорокин 1964 — Сорокин Ю. С. Антинигилистический роман // История русского романа: В 2 т. Т. 2. М.; Л., 1964. С. 97–120.
17. Цветаева 1994 — Цветаева М. И. Пушкин и Пугачев // Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М., 1994. С. 498–524.
18. Цейтлин 1929 — Цейтлин А. Г. Сюжетика антинигилистического романа // Литература и марксизм. 1929. Вып. 2. С. 33–74.
19. Э-нъ [Эдельсон] 1863 — Е. Э-нъ [Эдельсон Е.] Взбаламученное море. Роман А. Писемского («Русский вестник», №№ 3-8) // Библиотека для чтения. 1863. № 12. С. 1–26.
20. Эпштейн 1996 — Эпштейн М. Ирония стиля: Демоническое в образе России у Гоголя // Новое литературное обозрение. № 19. 1996. С. 129–147.


назад к содержанию © К. Ю. Зубков, 2007
© Филологический факультет СПбГУ, 2007

Написать комментарий

Пожалуйста, заполните поля, отмеченные (*)