12.11.2010 23:15 Автор  Administrator

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДИДАКТИКА - ОТ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА ДО ЕВРОПЕЙСКОГО МОДЕРНА.

 I


Целью настоящей работы является презентация основных политико-дидактических текстов, которые являются базисными для политического дискурса различных культур и эпох. Подобное систематическое изложение (и изучение) является необходимым условием для реализации программ политологического образования — как в западной, так и в отечественной традициях.

При составлении настоящих материалов мы стремились решить следующие две задачи: а) дать сводку самых важных идей, характеризующих природу политической власти; б) предотвратить возможность возникновения ложных интерпретаций, связанных с представлением о том, что цель формирования базы данных ограничена лишь перечислением исключительно теоретических сочинений, делающих честь остроте ума их создателей, но являющихся предметом интеллектуального удовольствия — и не более того. Напротив, будущий исследователь феномена политического должен войти в сферу политического опыта, соприкоснуться с технологией принятия решений.

Именно поэтому и были отобраны важнейшие тексты, посвященные феномену власти,  — от индийского трактата «Артхашастра» («Искусство пользы») до мемуаров Бисмарка, одного из самых авторитетных политиков Новой Европы. Настоящее собрание текстов не имеет целью охватить вообще все без исключения аспекты теории государства и вообще весь политический опыт. Отбиралось самое важное и показательное: то, что позволяет оценить происходящее в современном мире более трезво. Более того, эти тексты являются инвариантными в программах обучения по истории политической дидактики и политических реалий в большинстве западных университетов.

Особую роль в сюжетной структуре базы данных имеет перекличка «знаковых» произведений мировой политической мысли: древнеиндийской «Артхашастры», «Государства» Платона, «Князя» Никколо Макиавелли и «Анти-Макиавелли», принадлежащего перу Фридриха II. Небольшой диалог Ксенофонта «Гиерон» дополняет образ человека, обладающего абсолютной властью. Фрагмент из мемуаров Бисмарка показывает нам «реальную политику» на пороге Новейшего Времени.

Таким образом, были представлены все наиболее важные примеры политической дидактики как западной, так и восточной цивилизации. Одним из важнейших свойств этих текстов являлось то, что они имели своей задачей установление неких норм, правил, которые в дальнейшем становились «матрицей» для развивавшейся политической культуры и парадигмой для формирования самой идеи политического образования. База данных текстов показывает те реальные опорные точки, на которые ориентируется современная политическая дидактика.

В качестве примера мы ссылаемся на некоторые опорные тексты китайской традиции политической дидактики. При этом мы отмечаем, что восточные традиции политического искусства настолько разнообразны, что рассмотреть их все в кратком обзоре попросту невозможно.

Китай, Индия, Ближний Восток развивались в собственных религиозных, этнических, политических условиях. История их государственности насчитывает многие тысячелетия. Тем не менее, мы можем говорить об уроках, которые современный человек в состоянии извлечь из той эпохи, когда впервые был поставлен вопрос об искусстве управления, о природе и предназначении власти.

В качестве основного примера выбран Китай. Одной из причин для этого стал тот факт, что работы, посвященные политической дидактике и искусству власти, здесь начали писать никак не позже, чем в Греции. Интересно обнаружить общие и различные моменты в восточных традициях в сравнении с античной, чтобы оценить значимость ранних форм политической дидактики для современной политических культур Дальнего Востока и Запада.

Государственное самосознание Китая появляется перед нами как бы сразу, с уже развитой традицией политической рефлексии. Эпоха правления династии Чжоу, начавшаяся в XI в. до н. э. и завершившаяся в 254 г. до н. э., когда Цинь завоевало родовые владения Чжоу, выработала настолько развитую письменную традицию, что уже от текстов, относимых к VII–VI вв. до н.э., остается впечатление, будто их созданию предшествовал длительный период литературной полемики.

Давно замечено, что Древний Китай — это страна, преклоняющаяся перед историей, которая имела здесь общественное, даже государственное значение. По мнению китайцев, в письменной истории была сосредоточена мудрость исторических прецедентов, своего рода архетипов поведения древних правителей, которые демонстрируют всевозможные способы решения политических задач. Именно поэтому образованным человеком мог мнить себя лишь тот, кто знает исторические хроники, а также книги, считавшиеся безусловным фундаментом китайской культуры, такие как «Ши цзин» («Книга песен»), «Шу цзин» («Книга анналов») и «И цзин» («Книга перемен»).

Государство Чжоу уже вскоре после своего основания начало дробиться на все более мелкие уделы, первоначально возглавлявшиеся членами императорской фамилии. Постепенно в состав правящего класса стали входить представители сословия служак, добившихся своими способностями высокого положения, и выходцы из так называемых «патронимий»  — гигантских объединений людей, являвшихся родственниками, близкими или очень далекими, и чаще всего носившими одну и ту же фамилию. Именно главы этих общин именуются в китайских трактатах «старшими»; многие из них почитались не в меньшей степени, чем чиновники высших рангов. В результате возникли достаточно специфические условия, когда сформировался конфликт интересов старой аристократии из княжеских семей, глав патрономий и нарождающегося чиновничества. Все эти силы были заинтересованы в устойчивой верховной власти, но каждая на свой лад. Следует отметить, что и сама княжеская/ императорская власть стремилась найти собственные формы политического образования и пропаганды.

В итоге китайские теоретики создали три программы государственного строительства, которые мы условно назовем конфуцианской, законнической и даосской. В своей «чистоте» они далеко не всегда существовали даже в трактатах ученых, принадлежавших к перечисленным школам; тем более реальные государственные преобразования, предпринятые объединителями Китая — правителями династий Цинь, а, затем, Хань, — чаще всего представляли смешение различных положений из этих проектов. Тем не менее, программы конфуцианцев, законников и даосов стали определенными альтернативами, между которыми осуществлялся выбор пути китайской истории.

Конфуцию (Кун-цзы, жил в 551–479 гг. до н.э.) принадлежит этико-политическое учение, являющееся одной из «визитных карточек» Китая. Центральными понятиями здесь вытупают этикет и человечность. Первый обеспечивает преемственность пути, по которому идет государство, вторая же указывает на внутреннее состояние человека, стремящегося к состоянию совершенномудрого. Кажется, что требование соблюдать этикет превращает кофуцианство в замкнутую и консервативную систему. Однако, на самом деле, этикет в понимании китайского мудреца был достаточно гибким инструментом, действенным в руках опытного государя. В межчеловеческом плане он выступал щитом, защищающим не только интересы аристократов, но и предохраняющих интересы простолюдинов, «младших». Последние должны являться объектом заботы и попечения со стороны властей и аристократии, так что проповедуемые нормы поведения представляли собой своего рода распределение социальных ролей ради блага каждого из участвующих в этой специфической игре.

Правитель, соблюдая этикет, не только сохраняет свое государство, но и поддерживает природное равновесие. Такой князь являет собой пример человеколюбия, ведь для него не составляет труда следовать сформулированным Конфуцием принципам: «Благородный муж в доброте не расточителен, принуждая к труду не вызывает гнева, в желаниях не алчен, в величии не горд, вызывая почтение — не жесток.»1 Для подобного государя все просто: Конфуций неоднократно заявляет, что секрет правления совсем не сложен. Он ссылается на авторитет «Шу цзин», где в частности говорится: «Когда нужно проявить сыновнюю почтительность, прояви сыновнюю почтительность; будь дружен со своими братьями; осуществление этого и есть управление.» Идеальное государство для Конфуция подобно большой семье, где всякий относится друг к другу как к родичу по крови. Если удастся добиться подобного состояния, то управление действительно окажется внутрисемейным делом, по крайней мере не будет отличаться от функции главы какой-нибудь из патронимий.

Тем не менее достижения идеального состояния государства требует активной деятельности, прежде всего по изменению нравов людей. Конфуций повторял: «Правление есть исправление». Это озанчало, что князь должен замечать изменение настроений своих подданных не в меньшей степени, чем изменение воли небес. Он должен всегда успевать реагировать на проблему раньше, чем она проявит себя в обществе.

Для этого и необходима ученость: знание истории ради обнаружения в ней необходимого прецедента. Такое знание позволяет выстроить долгосрочный прогноз (подобно гаданию по «И цзин»): «Учитель сказал: "Инь унаследовала этикет от Ся2; то, что она добавила и что отбросила — известно. Чжоу унаследовала этикет Инь; что она отбросила и что добавила — известно. Поэтому можно знать, что будет при преемниках династии Чжоу, хотя и сменят друг друга сто поколений"».

На основании конфуцианства сложилась идеология самой знаменитой из китайских династий — Хань (II в. до н. э. — III в. н. э.). В начале I в. до н.э. придворный ученый Дун Чжун-шу предложил вообще запретить проповедь учений всех неконфуцианских школ. Он утверждал, что «только после этого управление станет единым, законы — ясными, а народ поймет, чему следовать». Однако в итоге идеологией династии Хань стало смешанная доктрина, в которой намечался симбиоз со школой, издревле считавшейся врагом конфуцианства — «законниками».

Законниками называют ряд политических теоретиков IV—III вв. до н. э., многие из которых непосредственно участвовали в создании законодательства для царств, борющихся за гегемонию. Так, Ли Куй писал законы для князей Вэй, У Ци — правителям Чу, а Шан Ян (Гунсунь Ян), самый знаменитый из них,  — царству Цинь, будущему объединителю Поднебесной.

Общей идеей для этой школы являлось первенство законов над нравственными норамами и традициями. Ради единой цели (многие из законников так и называли ее — «Единое») необходимо переступить через семейные привязанности, через психологичекие симпатии и антипатии, через обычаи, даже освященные именем кого-либо из предков. Имеет значение лишь одно: власть и благо всех.

Согласно законникам человек жаден и ленив, именно поэтому гуманность и этикет делают людей слабыми, служа прикрытием для различных злоупотреблений. Лишь государь, который ощутит в себе предназначение к достижению Единого, результатом чего и станет благо всех (но не каждого в отдельности!) и процветание державы, способен преобразовать государственное тело согласно требованиям элементарной целесообразности.

Шан Ян сформулировал метод управления в следующих словах: «Надлежит во всех делах следовать закону, а награждать согласно личным заслугам. Стремление заполучить ранг знатности или жалование толкает людей на безрассудную храбрость в бою. Управляя государством, умный правитель должен: по отношению к воинам  награждать заслуженных за обезглавленных или плененных ими противников достойным рангом знатности, назначать им жалование, достаточное для жизни; по отношению к земледельцам — сделать так, чтобы они не покидали своих земель, чтобы они могли прокормить своих родителей и управляться со всеми семейными делами. И тогда воины будут сражаться, презрев смерть, а земледельцы перестанут лениться.»

Концепция законников в наибольшей степени прижилась в царстве Цинь, самой западной и воинственной из всех держав, боровшихся за гегемонию в IV–III вв. до н. э. Ее принятие обернулось постепенным уничтожением старой аристократии, в том числе — и влияния патронимий. Мы знаем, что по инициативе Шан Яна вместо общин налог стал взиматься с отдельных семей, была введена круговая порука, наконец, оказался установлен новый табель о рангах. Отныне ни происхождение, ни состояние не могло приблизить человека к царскому двору и позволить ему претендовать на какую-либо админитративную или военную должность. Единственным критерием оценки знатности стали воинские заслуги.

Превращенное в военный лагерь царство Цинь сумело через сотню лет после Шан Яна объединить Китай (221 г. до н. э.). Цинь Ши-хуан-ди, император Поднебесной, почитавшийся как бог, продолжал линию на уничтожение потомков местных князей, а также глав патронимий. Их место должны были занять «аристократы заслуг», воины, принесшие определенное количество голов неприятеля, администраты, собравшие наибольшие налоги с поведомственных им территорий. При первом государе Цинь было организовано и гонение на конфуцианцев. 460 приверженцев учения Кун-цзы были заживо закапаны в землю, а их книги сжигались вместе с другой гуманитарной (то есть расслабляющей) литературой.

При этом Цинь Ши-хуан-ди объединял государство не только грубой силой, но и продуманной экономической, а также образовательной политикой. Устанавливалось единое денежное обращение, строились дороги и каналы, соединявшие отдаленные области Поднебесной. Вводилась единая письменность и система исчисления. Завоевательные кампании не давали остыть воинскому духу циньских армий и рождали новых героев.

Однако забвение традиций, носителями которых и была старая аристократия, вызвало в конечном итоге столь бурный протест, что спустя несколько лет после смерти Цинь Ши-хуан-ди власть его династии пала (207 г. до н. э.) и новым господином Поднебесной стал Лю Бан, основатель куда более здравой и гибкой династии Хань.

Еще одним соперничающим направлением в истории китайских представлений о государстве и государе стал даосизм. Хотя превратилось в школу это течение достаточно поздно, идеи из приписываемого древнему мудрецу Лао-цзы (VI–V вв.до н. э.) сочинения «Дао дэ цзин» («Книга о Дао и Дэ») были известны уже во времена формирования движения законников.

Древние даосские представление о политическом управлении на первый взгляд кажутся парадоксами или тезисами, специально рассчитанным на эпатирование читателя. Чего стоят, например, следующие положения:

«Если не ценить мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить редких предметов, то не будет воров. Если не показывать того, что может вызвать зависть, то сердца народа не станут волноваться. Поэтому, управляя, совершенномудрый делает сердца подданных пустыми, а их желудки — полными. Он ослабляет их волю, зато укрепляет кости. Он всегда стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знания не смели бы действовать…»

Или: «Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует… Когда будут устранены мудрствование и ученость, народ будет счастливее во сто крат…»

Между тем Лао-цзы говорит о вполне понятных вещах, прямо вытекающие из его мистического в своей основе учения о Дао. «Опустошение сердца» означает избавление от суетных желаний и излишнего мудрствования; «наполнение желудка» — здравость и простоту, характерную не только для земледельца, но и для совершенномудрого. Правитель, о котором народ знает лишь то, что он существует, подобен в этом Дао, о котором мы можем сказать только то, что оно есть, но никогда не будем в состоянии показать, чем оно является.

Именно поэтому истинный правитель правит недеянием. Государственный механизм его державы отлажен настолько, что не вынуждает князя вмешиваться в управление. Последний не оказывает сопротивления естественному ходу вещей, и именно поэтому его страна оказывается гегемоном. Сила Дэ совершенномудрого такова, что достаточно одного его присутствия на престоле для придания державе нужного импульса.

Здесь следует вспомнить китайский культ императора как Сына Неба (Тянь-цзы). Он преследовал государственные цели, будучи символическим выражением единства страны и нации. Патронимиальное прошлое выражалось в том, что император считался старшим в общекитайской семье; его именовали одновременно и отцом и матерью народа. Однако за этим стояло и представление о государе как сакральной фигуре, от которой зависела гармония между землей и небесами. Особенно ясно это выражалось в своеобразном круге обязанностей Сына Неба. В первую очередь он должен был совершать от лица всех китайцев жертвоприношения Земле и Небу, божественным предкам, а так же открывал сезон полевых работ, проводя первую борозду на специальном участке близ дворцового храма.

Даосы рассматривали совершенномудрого правителя как еще более сакральную фигуру. По их мнению он являлся настоящим воплощением Дао (в I тыс. н. э. даосы начали почитать как такие воплощения самого Лао-цзы, а также мифического императора Хуан-ди).

Таким даосская концепция идеального государя — это не требование «интеллигентского невмешательства», а вполне определенное воззрение, базирующееся на идее отлаженного государственного механизма (здесь даосы ближе к законникам), а также на мессианском представление о правителе, который является хранителем всемирной гармонии и справедливости.

Интересно, что под лозунгами проповедовавшего мир и отказ от насилия в политических делах даосизма в Китае неоднократно начинались движения, имеющие целью свержение власти, взамен которой на престол должен был воссесть правитель, обетованный небесами.

Впрочем, мы знаем, что «мирный» даосизм имеет прямое отношение и к созданию воинских практик Дальнего Востока.

Для изучения нами выбраны фрагменты из следующих трактатов:

1. «Шан цзюнь шу» («Книга правителя области Шан») (текст трактата, doc).

Автор «Книги правителя области Шан», ГУНСУНЬ ЯН3 (390–338 гг. до н. э.), являлся одним из величайших реформаторов в истории Древнего Китая. О его месте в школе «законников» и в истории циньской династии мы уже говорили. Нами выбраны те главы, которые в наибольшей степени представляют методику государственного управления по мнению человека, видевшего главной залачей царства Цинь постоянную и неустанную войну (именно войну) за гегемонию в Китае. Гунсунь Яном был предложен почти исчерпывающий для того времени набор средств для того, чтобы заставить весь народ работать на эту войну. Одним из самых ярких тезисов, характеризующих его внутреннее настрение является следующий:

«Если люди глупы, их легко принудить к тяжелому труду, а если умны — то трудно.»

2. «Мэн-цзы» (текст трактата, doc).

МЭН КЭ, автор трактата «Мэн-цзы» жил в 372–289 гг. до н. э. и принадлежал к конфуцианской традиции. Он вел жизнь странствующего учителя, предлагал свои услуги как политического советника ряду китайских князей, однако остался известен прежде всего как пропагандист и систематизатор конфуцианского учения. Более всего он стремится отстоять положения Кофуция о человечности и этикете как о началах самой человеческой природы и, в то же время, основаниях, опираясь на которые мудрый правитель сможет добиться власти над Поднебесной.

3. «Гуань-цзы» (текст трактата, doc)

Это сочинение названо в честь ГУАНЬ ЧЖУНА, одного из первых политических реформаторов Древнего Китая, жившего в VII в. до н. э. в царстве Ци. Его новации не имели столь крайнего характера, как в случае законников, однако позволили Ци стать процветающим государством и долгое время бороться за гегемонию в Поднебесной.

Традиция научных занятий, сохранившаяся в Ци и после смерти Гуань Чжуна, привела к созданию в столице этого государства научной академии ( IV в. до н. э.), в рамках которой работали представители многих направлений китайской мысли. Именно там создавалось эклектическое произведение, названное «Гуань-цзы». Одни его главы были написаны конфуцианцами, другие даосами, третьи законниками. Таким образом перед нами первая попытка найти нечто общее в учениях различных школ, правда предпринятая при помощи механичексого соединения различных воззрений.

4. «Сюнь-цзы» (текст трактата, doc).

СЮНЬ-ЦЗЫ (313–238 гг. до н. э.)  — один из величайших ученых-конфуцианцев Древнего Китая, впервые сделавший шаг в сторону синтеза концепции Кун-цзы с учением законников. Ему длительное время удавалось успешно проповедывать свою точку зрения при дворах правителей Ци и Чу. Возможно это было связано с тем, что он уже не призывал к голому копированию прецедентов древности, не возражал против законотворчества, и даже стремился доказать, что закон (записанное право) и этикет (совокупность неписанных норм) по сути являются родственными вещами.

Интересно, что учеником Сюнь-цзы являлся знаменитый Ли Сы, первый советник Цинь Ши-хуан-ди, осуществлявший жестокое реследование конфуцианцев.

5. «Хань Фэй-цзы» (текст трактата, doc).

ХАНЬ ФЭЙ-ЦЗЫ (288–233 гг. до н. э.)  — еще один из учеников Сюнь-цзы, решительно порвавший с конфуцианством и отстаивавших идеи законников. Его трактат стал настольной книгой Цинь Ши-хуан-ди, а сам Хань Фэй-цзы был приглашен в Цинь, где, правда, оказался оклеветан и отравлен своим соперником Ли Сы.4

Хань Фэй-цзы заимствует очень многое из даосизма, особенно того, что касается фигуры государя и отношения между ним и народом. Множество из его идей воплощались в жизнь позднейшими императорами. В частности, считалось хрестоматийным предложение Хань Фэй-цзы принимать во внимание душевный склад чиновников, ощущающих свою абсолютную зависимость от вышестоящих властей. Хань Фэй-цзы считает, что их нужно бросать от страха к неожиданной радости: от угроз к похвалам и подаркам, за которыми должны следовать новые угрозы. Полезными являются также взаимная подозрительность и поощрение доносов. Только таким образом, по мнению Хань Фэй-цзы, можно сохранить совершенную преданность чиновничьего сословия, опасного уже по тому, что каждый из его членов является носителем некоторой частички власти императора.

* * *

В выдающемся древнеиндийском сочинении «Артхашатсра» (текст трактата, doc) мы видим, как идеи, схожие с теми, что проповедовали китайские философы политики, соединяются в гармоничную и непротиворечивую картину искусства государственного управления.

Мы подобрали для публикации наиболее характерные разделы из этого сочинения. Создание «Артхашастры», энциклопедического памятника древнеиндийской политической мысли, обычно приписывается мудрецу Каутилье, являвшемуся советником при легендарном царе Чандрагупте, основателе империи Маурьев (318–291 гг. до н. э.).

Хотя традиция, приведшая к появлению «Артхашастры», могла действительно возникнуть в эпоху Маурьев, данный текст сложился окончательно, думаем, лишь в III–IV вв. н. э. Во всяком случае те политические комбинации, о которых идет речь в книге, были возможны лишь во времена отсутствия не только единодержавия, но и гегемона хотя бы на севере Индостана. Именно такое положение характерно для III–IV вв.5 и именно на него рассчитано искуство лавирования и создания коалиций, проповедуемое в разделах «Артхашастры», посвященных внешней политике.

Название «Артхашастра» может быть переведено на русский язык как «Искусство пользы (выгоды)». Избрание пользы как центрального понятия для политического труда дает представление о понимании феномена власти в древней Индии. Дело политика по сути не отличается от дела обычного человека. И тот и другой стремятся к соблюдению божественного закона (дхармы) — что ведет к улучшению их кармы, к любовным наслаждениям, естественность природы которых в Индии не подвергалась сомнению, а также к достижению выгоды: то есть накоплению средств существования, получению авторитета, возможности быть хозяином, а не подданным.

Ни любовные удовольствия, ни соблюдение всемирового закона-дхармы не возможны без достатка и влиятельного положения. Богач, в распоряжении которого гарем и казна, служащая неисчерпаемым источником для даров, вручаемых брахманам, находится в куда лучшем положении, чем банкрот, чье семейство продают в рабство за долги.

Это же верно и относительно царей («раджей»). Только накопивший богатства, одолевший врагов, заключивший выгодные союзы государь способен жить счастливо и соблюдать закон на всей территории, которой он владеет. Подобного царя в Индии могли считать богоподобным, а порой и земным воплощением какого-либо из богов индуистского пантеона.

В великом индийском эпосе «Махабхарата» утверждается, что царская власть существует ради направления людей к дхарме. Поскольку по мнению большинства индийских религиозных школ современный человек живет в век, именуемый «Кали-юга» (то есть «Черный»), для которого характерно нравственное разложение человечества, утрата праведности, рост гордыни, лживости, зависти и прочих низких душевных качеств, верховный бог Брахма создал институт царской власти. Цари исполняют роль праведных судей, обладающих священным по своей природе положением. Как говорит мудрец Бхишма в той же «Махабхарате»: «К дхарме людей ведет наказание; говоря по-иному, наказание правит всем. Именно поэтому наука управления известна в трех мирах как наука о наказании».

Царские рода — особенно в индо-арийских государствах — возводили свои корни к божественным предкам. Наибольшим почтением пользовались так называемые Солнечная и Лунная династии. Первая проиходила от бога Солнца (Вивасвата), а вторая — от владыки Луны (Сомы). К первой причисляли знаменитого героя Раму, ко второй принадлежал прославленный той же «Махабхаратой» род Пандавов. Обладая, благодаря своим божественным предкам, особым статусом, цари, происходившие из варны кшатриев, могли утверждать, что кровь, текущая в их жилах, делает их выше брахманов.

Отсюда понятно, что проповедуемый брахманами или буддийскими вероучителями закон-дхарма для правителя является только лишь одной из сторон его жизни. В результате в «Артхашастре» мы видим требование не нарушать дхарму лишь в пределах своей страны. Во всех других отношениях дхармой становится польза.

Люди, создавшие «Артхашастру» были не мечтателями-утопистами, а вполне здравыми людьми. Политика имеет определенный набор инструментов, и царь обязан пользоваться ими всеми — хотя бы потому, что враждебный монарх обладает тем же набром возможностей. Сюда входит и дипломатическая игра, и составление коалиций, и война, и шпионские операции, и создание раздора в семействе соседнего правителя, и отравления, и изощренная магия.

Пожалуй самое лучшее прояснение столь странной для европейского читателя вещи, как совмещение верности закону-дхарме и, одновременно, откровенный рассказ о методах, которыми возможно достижение успеха в политической деятельности, содержится в знаменитой «Бхагаватгите», описании беседы царевича Арджуны и Кришны, воплощения верховного божества. Кришна призывает Арджуну, засомневавшегося в правильности своего выбора перед апокалиптическимх сражением на поле Куру, не расценивать происходящее, исходя из человеческих представлений о добре и зле. Полководцы, ведущие армии в бой и государи, отправляющие в стан врага шпионов отравителей — все это люди, вершащие промысел богов, ближайшие действия которого человеку не ясны, зато конечным их результатом станет утверждение воли Небес. Именно поэтому сомнение в сфере государственной или военный является большим грехом перед богами, чем использование всех подручных средств ради достижения успеха.

В «Артхашастре» речь идет о том же самом. Лишь поднявшийся до высшей степени отрешенности от собственных, личных, оценок происходящего, от привычного понимания дхармы правитель способен беспристрастно избирать средства для получения пользы и достигать результатов угодных богам и выгодных его державе.

Пожалуй во всей западной культуре столь же откровенным будет только Никколо Макиавелли.


II
ЧЕСТОЛЮБЦЫ И «ПЕРВЫЕ СРЕДИ РАВНЫХ»
.

Античное восприятие политики неоднократно ставило в тупик даже самых тонких ученых. После окончания греко-персидских войн великий греческий историк Геродот заявил, что главное различие между эллином и варваром состоит в том, что у последних свободен только один, царь (в первую очередь он имел в виду персидского царя, захватившего большую часть известной грекам варварской ойкумены), у эллинов же свободен каждый. Между тем ни одна другая средиземноморская цивилизация эпохи древности не знает такого количества тиранов и столь частых восхвалений царской власти. «Приложили руку» к последним не только поэты, подобные Симониду или Вакхилиду, но и историки (Ксенофонт, Полибий), а, особенно, философы.

Можно было бы списать это на пресловутый кризис полиса, о котором столь часто говорят историки-антиковеды. При этом, правда, получается странная вещь: почти весь период своего существования полис оказывается в состоянии кризиса: начиная с VII в. до н. э. вплоть до завоевания Греции Римом. И каждое столетие знает великих тиранов и царей, которых называют не просто славными, но богоравными!

Грекам принадлежит определение человека как политического животного. Обычно это понимают следующим образом: от животного человек отличается способностью создавать политический организм, невозможностью существовать вне и помимо него.

Однако превращение человека в подобие муравьев или пчел, которые, как известно, также живут исключительно совместно, выглядит как-то странно. «Политическое» на самом деле в Греции, а потом в Риме, было обозначением способности заниматься гражданскими делами, управлять, обладать властью.

Здесь и кроется источник преклонения свободолюбивых греков перед царями и тиранами. В основе существования и первых, и вторых была власть. Эллины участвовали в управлении своим государством, заседали в оплачиваемых из общественной казны судах, делегировали своим представителям право голосовать на общегреческих собраниях. Поскольку численность населения древнегреческих полисов была относительно небольшой, при этом был слышен голос каждого — даже в тех государствах, где у власти находилась аристократия или какой-то род олигархов. Так или иначе, они принимали участие в принятии решений — а это делало эллина эллином.

Когда греческим мистикам было нужно показать, насколько душа превосходит тело, они писали, что души, пока они не родились на этой земле, правили всем Космосом, будучи божественными сущностями. Даже когда после походов Александра Великого греческое сознание станло космополитическим, самые радикальные философы все равно говорили о государстве, — весь мир по их мнению являлся единым полисом, населенным душами людей и бессмертных богов.

Цари и тираны были носителями той же идеи — идеи власти. Единственное, но коренное отличие от рядового эллина заключалось в том, что в своей власти они не давали отчет никому. Монарх до такой степени сосредотачивал в себе политическую природу человека, что в глазах эллинов оказывался выше рода людского.

Греки, эти законченные честолюбцы, не скрывали своего почтения перед теми, кто добился славы. В случае политического успеха слава была почти абсолютной. Баловни судьбы — вроде великого самосского тирана Поликрата —  считался настолько вознесенным над людьми, что боги, ради сохранения в мироздании гармонии, обрушивали на таких свою ревность. Поликрата распяли персы, но жизнь его, тем не менее, не стала менее завидной. Грек рассуждал так: слава —  знак богоизбранности, пусть сами же боги и кладут предел судьбе выдающегося человека! От этого герой, осмелившийся пройти до конца по уготованному ему пути, становился только более почитаем. В Коринфе существовал даже культ Сизифа, мифического персонажа, чей бессмысленный труд в Аиде вошел в поговорку. Однако предшествовавшее наказанию его успешное соперничество с богом преисподней возвышало этого легендарного человека настолько, что он был удостоен почестей героя-полубога.

Конечно, монархия в греческих городах-государствах имела различные формы. Аристотель в своем сочинении «Политика» дает нам достаточно полный их обзор. Крайними вариантами являлась с одной стороны законная царская власть, полученная в соответствии с записанными или неписанными законами данного города (то есть по наследству, в результате избрания «лучшими людьми» и т. д.), с другой же — тирания, власть приобретенная вопреки обычаю и справделивости. Многие из древних греков напрямую связывали желание стать тираном со стремлением к удовольствиям. Чтобы удовлетворить все свои, даже самые прихотливые, потребности нужно было добиться положения, при котором в руках монарха оказывались все ресурсы государства — и финансы, и жизнь, и честь самих горожан.

Но не стоит считать, что стремление к удовольствиям в массе греков воспринималось как что-то низменное. Наоборот, многие из них полагали, что это и есть счастье, подобие богам, которые так же обладают абсолютной властью.

Греческие философы и моралисты прилагали немало усилий для того, чтобы развенчать мнение о совершенном счастье тирана. В их сочинениях узурпаторы выступают загнанными одинокими волками, который пожирают собственных родственников и насилуют подвластный им город из страха, что кто-либо отнимет у них власть, а вместе с ней и безнаказанность. На самом деле тиран —  несчастнейший из смертных: вот что они хотят втолковать читателям.

Нет сомнений, что в этом взгляде на тиранов было много правильного. Однако вот еще один парадокс, встречающийся во всех культурах и во все времена: именно при дворах Периандра, Писистрата, Гиерона, Дионисия Старшего эллинские художники, поэты, философы находили и приют, и условия для творчества и, как ни парадоксально, возможность «говорить свободно»! Присутствие рядом неограниченного властителя только и могло сделать колкости Платона или киника Диогена проявлениями свободомыслия. В иных ситуациях они просто «не звучали».

Может быть поэтому у большинства греческих авторов встречается неожиданный на первый взгляд поворот: тиран, конечно, неправедным путем и с неправедной целью приходит к власти, но если он мудр, а, еще лучше, если рядом с ним находится мудрец, которому этот тиран доверяет, то его правление совсем не будет злом для подданных.

Теоретические рассуждения о политической сфере, которые появляются в Греции в эпоху расцвета философской мысли, выводят власть из сущности человека. Люди, чья душа, в отличие от душ животных, разумна, могут построить свою жизнь на рациональных основаниях. Таким образом власть — это естественная для человека организация жизни, которая достигается благодаря закону (nomos) и разумной речи (logos). Речь — вообще определяющая черта человеческого сообщества: она позволяет продемонстрировать степень справедливости, здравомыслия и благоразумия человека, благодаря ей можно договориться об образе жизни, который устроил бы всех граждан полиса. Речь, в идеале, приводит к власти самых достойных.

Именно поэтому античный человек — публичное существо. Он живет в ауре речей, бесед, судебных споров. Один из самых крайних примеров особого отношения даже к звуку человеческого голоса — голосование в Спарте, которое происходило путем оценки того, за какое предложение собрание кричало громче.

Поскольку влаcть есть организация жизни и распределение прав, осуществляемая ради блага либо всех (к чему призывали философы), либо тирана, она опирается на искусство, которому можно научиться. Особенностью греческого подхода к технике власти является подчеркивание необходимости знать, кем правишь. Речь идет не столько об обычаях или языке подданных, сколько о состоянии их души. Человек, живущий в олигархическом обществе отличается от человека, привыкшего к демократическому режиму, и потому методы управления во втором случае должны быть иными, чем в первом. Различные виды правления связаны с различными состояниями души подданных и, в сущности, рождены ими. «Аристократичность» или «тоталитарность» — это не случайные умонастроения, а глубинные состояния души, которые невозможно сменить простым благопожеланием правителя.

Платон, первым связавший метафизическую психологию и политическую теорию, служит несомненным уроком для современных отечественных реформаторов: невозможно совершать скачок через склад души, который когда-то привел к тоталитарной власти. Необходимо постепенное и по-ступенное освобождение от стереотипов, которые не просто были навязаны извне российским гражданам, но соответствовали состоянию их «внутреннего человека». В ином случае любая идея и идеология «нагружаются» чуждым им содержанием и становятся орудием в руках все того же глубинного желания земного и посюстороннего царства Божия — в отдельно взятой стране или в отдельно взятой судьбе. Что мы и видели в течение десяти лет, когда идеология демократизма или либерализма служила прикрытием совсем других жизненных целей, выражаемых простой формулой: «кто смел — тот и съел».

После походов Александра Македонского и складывания эллинистических государств в античной культуре начинают бороться две идеологии. С одной стороны в условиях войны всех против всех сильная царская власть казалась гарантией по крайней мере жизни, если уж не свобод. Греческое преклонение перед выдающимся человеком здесь соединилось с восточным культом царя как человекобога, результатом чего стало отношение ко всевозможным Птолемеям, Антиохам, Деметриям как к мессиям.

С другой стороны начинаются поиски такой системы управления, которая в наибольшей степени бы уравновешивали разнообразные склады души, присутствующие среди жителей полиса. Самый известный «проект» принадлежит историку Полибию (II в. н. э.), который считал, что такого рода систему смог достичь Рим. Консулы являются выражением царской власти, сенат —  аристократической, а голосование по трибам — демократии. Таким образом римское «дело народа» (республика) было истолковано Полибием как достижение того идеала, к которому безуспешно стремилась Греция.

Римское государство действительно шло по тому же пути, что и греческие полисы. И здесь публичность, честолюбие были двигателями развития общества. Правда, со времен республиканского переворота, сбросившего последнего римского царя, честолюбие оказалось «канализировано» в определенном направлении: служения Риму и идеалам республиканского строя. В III–II вв. до н. э. римляне, одолевшие и вооруженной силой и экономически всех соперников в Средиземноморье, узнали (от греков, подобных Полибию), что их строй — действительно наилучший. В I в. до н. э. это стало основным положением их идеологов, подобных Цицерону, отстаивавшему исключительность римского гения и римской системы ценностей не с меньшим пылом, чем современные американские политики ставят всем в пример США.

Республиканская идея оказалась настолько сильна, что даже после установления монархической власти императоров-принцепсов римское государство официально именовалось республикой, а его граждане, все более начинавшие походить на подданных восточных монархий, именовали себя римлянами с той же гордостью, что и поколение победителей Ганнибала и Филиппа Македонского.

Впрочем, античное отношение к власти позволило найти в идее республики лазейку, благодаря которой в римской идеологии смогли утвердиться начала авторитаризма. Речь идет об убеждении, что политическая сфера рациональна и здрава. А если так, то разве не здраво будет передать власть в руки человека, который зарекомендовал себя с наилучшей стороны — и как администратор, и как воин, и как харизматическая фигура?

Такого рода «наилучшими» и стали принцепсы, «первые среди равных». Вначале Юлий Цезарь, затем Октавиан Август идеологически подкрепляли свой режим тем, что экстраординарность сосредоточенной в одних руках власти базировалась на экстраординарности личностей правителей. Тем более, что апологет республики Цицерон, действуя в духе эпохи проповедовал, что спасители государства, подобные победителю Ганнибала Сципиону Африканскому, являются божественными посланниками, занимающими после смерти место среди богов.6 И Цезарь, и Август, и их преемники с удовольствием восприняли эту концепцию; а большинство римлян действительно поверило по крайней мере в богоизбранность этих республиканских монархов.

Так мессианство восточное слилось с западным (римским и греческим) представлением о богоизбранности монарха. Отсюда вырос римский универсализм, который стал мостиком к средневековому представлению о власти и о государе.

Для публикации отобрано два древнегреческих текста, в которых речь идет о фигуре государя, о природе политического управления, а также о соответствии склада души и формы власти:

1. Небольшое сочинение Ксенофонта «Гиерон» (текст трактата, doc), посвященное вымышленной беседе между сиракузским тираном Гиероном (ок. 530–466 гг. до н. э., правил Сиракузами с 478 г.) и поэтом Симонидом, который некоторое время жил при его дворе.

КСЕНОФОНТ АФИНСКИЙ (ок. 430–355 гг. до н.э.), ученик Сократа, один из выдающихся античных писателей и военных деятелей, оставил после себя значительное литературное наследие. Ему принадлежит знаменитая «Греческая история», являющаяся продолжением труда Фукидида, «Анабасис» — описание возвращения десяти тысяч греческих наемников, участвовавших в неудачном походе на Вавилон Кира Младшего, из Месопотамии в метрополию, воспоминания о Сократе, небольшие трататы, посвященные обучению конницы, охоте… Особое место в его творчестве имеют сочинения, посвященные фигуре государя: известная воспитательная утопия «Киропедия», жизнеописание спартанского царя Агесилая, вместе с которым Ксенофонт совершил несколько военных кампаний в Малой Азии и в Греции, а так же представленный ниже «Гиерон».

Гиерон из рода Диноменидов — один из братьев сиракузского тирана Гелона, — после смерти последнего объединил под своей властью обширные территории в Сицилии и на побережье Италии (в Кампании). С его именем связывают создание в Сиракузах, главном городе западных греков, тайной полиции, уничтожение свободы слова и подчеркнутую опору на наемников. Успешная внешняя политика, подкрепленная браками его семейства с тиранами других западногреческих городов, победа на рейде италийского города Кумы над этрусским флотом (474 г. до н. э.), сделали Гиерона одним из самых известных монархов в истории Эллады. Неудивительно, что Ксенофонт выбрал для своего произведения именно этого человека, впервые в Греции установившего продуманный режим правления.

Двор Гиерона являлся одним из самых блестящих в первой половине V в. до н. э. В Сиракузах некоторое время жили и писали оды по заказу монарха такие знаменитые поэты, как Пиндар, Вакхилид, Симонид. Эсхил ставил в Сиракузах своих знаменитых «Персов», а также создал пьесу в честь основания Гиероном города Этна. При дворе Гиерона на старости лет побывал Ксенофан из Колофона, а сиракузец Коракс, один из зачинателей искусства риторики, привлекался тираном для участия в управлении державой.

Гиерон был интересен для Ксенофонта еще и потому, что не принадлежал к числу баловней судьбы. Большую часть своего одиннадцатилетнего правления он мучился от камней в мочевом пузыре и болезней желудка, которые, конечно, были вызваны вовсе не невоздержанностью правителя. Отношения в семье Диноменидов не были безоблачными, тем не менее Гиерон сумел удержать ее от распада и после правителя смерти власть мирно перешла в руки его младшего брата, Фрасибула.

Сочинение Ксенофонта обладает четким внутренним сюжетом: вначале Гиерон сам перечисляет традиционные обвинения против тиранов. Из его слов можно сделать вывод, что тираническое правление является ловушкой, от которой страдает прежде всего сам узурпатор. Однако затем инициативу берет в свои руки Симонид, начинающий призывать Гиерона воспользоваться своим положением ради общего блага. Получается тот самый поворот в рассуждениях, о котором шла речь выше: исключительность положения тирана ставит его в ситуацию, когда возможен выбор противоположных направлений пути: к общему благу или к собственной выгоде. Там, где возможно наивысшее зло, лежит основа и для совершенного блага. Монарх-тиран оказвается как бы во взвешенном состоянии, и только от его воли зависит, какой выбрать путь.

2. Восьмая книга «Государства» Платона (текст, doc), посвященная отношениями между видами государственного устройства и складами души.

ПЛАТОН (428–347 гг. до н. э.) — великий античный мыслитель, создавший оригинальную политическую философию, до настоящего момента являющуюся предметом бурной полемики. Из Платона выводят и коммунистическую идеологию, и фашизм, ибо уже традиционно идею политической организации полиса, которая излагается в диалоге «Государство», расценивают как тоталитаристскую утопию. Более того, путешествия Платона в Сиракузы, которые тот предпринял в 60-х года IV в., будучи приглашенным тираном Дионисием Младшим, а позде правителем-реформатором Дионом, иногда пытаются расценить как попытку построить на базе этого сицилийского города государство по собственному образцу.

Подобная оценка, конечно, крайне поверхностна. Нужно напомнить, что в целом настоящий диалог посвящен идее справедливости. В первой книге этого сочинения Сократ и софист Фрасимах пытаются рассмотреть ее на примере отдельного человека. Поскольку сделать этого им не удается, Сократ предлагает совершить акт идеации — то есть посмотреть на более общий предмет, где также проявляется данная идея. Таким общим предметом становится полис. Следовательно государство, выведенное с почти математической точностью в данном диалоге есть не проект политических преобразований, но идея справедливости! Как идея, она существует вечно и присуствует во всех государствах — настолько, насколько те ей причастны.

Политический организм трактуется Сократом как «большой человек»: отдельным сторонам человеческой души соответствуют различные сословия. Всего Сократ усматривает три такие стороны: вожделеющую (ей соответствуют земледельцы и ремесленники), благородные страсти (воины-стражи), мудрость (философы, являющиеся правителями). Для того, что бы управлять низшими частями души, нужна сдерживающая сила совести и стыда. Точно также и для неразумных земледельцев и ремесленников необходимы направляемые разумными правителями воины, которые исполняют в первую очередь полицейские функции. Платон не отрицает возможности воспитания низших сословий в особой мифологической среде: чтобы им даже не могло прийти в голову изменить существующий строй.

Трехсословное деление вовсе не является умозрительной конструкцией Платона. Оно достаточно традиционно для архаического греческого полиса, где царский род правил, опираясь на сословие аристократов-воинов. Аналогии изображенной в «Государстве» структуре полиса можно найти и на античном Крите, и в Спарте, и в Египте.

Тот факт, что большинство граждан записаны в низшее сословие, лишенное доступа к власти над городом, может, конечно, вызвать протест у современного читателя. Однако нужно помнить, что Платон не причислял их при этом к какой-либо низшей расе, но просто говорил об уровне развития их душ в этой жизни. Признавая теорию реинкарнации, автор «Государства» оценивал человека с точки зрения того, насколько созрела его душа во время предшествующего круга рождений к тому, чтобы править — если не Вселенной, то хотя бы своей родиной. В последней, десятой, книге «Государства» Платон пишет об этом прямо, рассказывая миф о загробном путешествии «Эра, памфилийца», наблюдавшего в момент восхищения богами на небеса, как происходит распределение будущих судеб среди душ, для которых пришел срок возвращения на землю.

Такого же рода эволюция рассматривается и в представляемой ниже книге «Государства». Только это эволюция «со знаком минус». Здесь рассказывается о том, как от аристократического состояния душа ниспадает до тиранического, теряя способность владеть собой, а, значит, и быть властителем полиса.

Заметим, что и в данном случае мы оказываемся перед «человеком тираническим» — перед тем, кто может узурпировать свою собственную природу, а может и развернуться на 180 градусов — к Благу.


III
ИДЕАЛ ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ

Никколо Макиавелли родился во Флоренции 3 мая 1469 года. Эпоха его юности совпала с временем правления во Флоренции Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным. В год рождения Макиавелли Лоренцо стал фактическим хозяином Тосканы. В историю этот правитель вошел как человек, поощряющий развитие философии, живописи, литературы. Его поддержкой пользовались такие деятели Высокого Возрождения, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Ботичелли, Марсилио Фичино. При нем во Флоренции существовала знаменитая Платоновская академия. Можно сказать, что блеск двора Медичи стал в глазах потомков ассоциироваться с расцветом итальянского искусства и философии эпохи Возрождения.

Отношение Макиавелли к этому славному периоду в истории его родины было неоднозначным. Быть может это произошло потому, что он не получил образования в том объеме, который мог бы ему позволить на равных войти в сообщество гуманистов. Как отмечал Л. К. Дживелегов: «В семье не было избытка, и образование Макиавелли получил самое суммарное. Греческого, он по-видимому, так и не знал, а в латинском не мог угнаться за матерыми гуманистами. На юридическом факультете, перенесенного во Флоренцию Пизанского Студио, где учился Гвиччардини, ему побывать не пришлось. Он не имел даже нотариального стажа. Его учитель и друг Адриани носил классическое имя — Марчелло Вирджилио, но совсем не был тем, чем для Данте его Вергилий, он лишь слегка учил его латыни и помог потом устроиться на службу».7 Факт отсутствия образования не позволил Макиавелли занять хорошую должность в правительстве Пьетро Содерини в 1498 г. Однако его связей оказалось достаточно для того, чтобы занять место секретаря Совета Десяти, место, которое позволило ему впоследствии (в 1506 г.) выступить с инициативой создания флорентийской милиции.

Больше всего удивляет в биографии Макиавелли то, что он всю жизнь находился в некоем маргинальном положении. Его род был дворянским — но лишь до тех пор, пока его предки добровольно не отказались от своего титула, что было условием получения ими статуса граждан Флоренции. Его образование не позволяло претендовать на причастность к высшей части флорентийских граждан, однако дружеские связи, неуемная энергия позволили ему войти в эту группу горожан. Его должность была связана с исполнением дипломатических функций, которые неудобно было поручать официально назначенным посланникам, однако его инициативы поддерживались непосредственно Пьетро Содерини — правителем Флоренции.

Флорентийcкая республика приобрела свою славу и могущества за счет деятельности «popolo», пополан, граждан не имеющих дворянского титула. К этому сословию относились купцы, ремесленники, достаточно зажиточные для того, чтобы определять политику Флорентийской коммуны. Эта группа противостояла дворянству, которое выступало за привилегии, которые ей обеспечивал императорский порядок, то есть отношения существовавшие в Священной Римской Империи. В середине XIII в. борьба между этими политическими силами закончилась победой пополанов. Победившее сословие опиралось на мощь, капиталов торговых семейств Флоренции. К XIII столетию не только Тоскана, но весь север Италии оказался в благоприятной экономической ситуации. Товары с Леванта, торговля с которым оживилась после крестовых походов, устремлялись через итальянские города в другие страны Европы. Из Франции, Англии, Германии шел встречный поток товаров. По суше торговый маршрут проходил через север Италии, а затем — через Шампань с ее знаменитыми ярмарками. Постепенно флоретийские ремесленники начали специализироваться на окраске суровых сукон с Севера. Эта ремесленная монополия явилась причиной монополии торговой и, в результате, благодаря удачной конъюнктуре, флорентийкие купцы, наряду с венецианцами и генуэзцами стали полноправными участниками рынка, сложившегося на севере Италии.

До XV в., Флоренция была одним из самых развитых городов Европы. Несчастья посыпались лишь когда пал Константинополь, прекратился приток английской шерсти на итальянские рынки, когда Испания и Португалия стали искать новые пути в Левант, в обход Средиземного моря. Господство пополан стало подвергаться серьезным испытаниям. Купеческие семьи стали приобретать имения, спасая тем самым свои капиталы и незаметно меняя свой статус. Семейство Медичи пришло к власти в 1434 году. Поначалу оно традиционно отстаивало интересы купечества и ремесленников, но уже при Лоренцо Великолепном начло напоминать типичную феодальную династию, могущество которой основывается на землевладении. Надежды рода Макиавелли не сбылись: поддержав пополанов, дворянская семья не стала процветающей. Но зато разбогатевшие popolo приобрели статус дворян-землевладельцев и вернули итальянскую коммуну в рамки средневекового социума.

Итак, Никколо Макиавелли добивался дружбы с теми людьми, которых смело можно было причислить к флорентийской «золотой молодежи». Дружба эта основывалась отнюдь не на изучении древнегреческого и латыни. Эпоха Высокого Возрождения снискала себе славу и уникальными творениями человеческого гения, и разнузданностью нравов. Что касается второго момента, то для Макиавелли и его друзей отступления от общепринятой морали стали своего рода нормой, соблюдая которую можно было надеяться на пребывание в этом круге «золотой молодежи».

Сущность возрожденческой проповеди свободы заключалась в идее универсальности человеческой личности. Прежде всего эта универсальность позволяла преодолевать гуманистам тот исторический барьер, который отделял их от античной классики — безусловного образца для подражания. Они изучали через классические языки образ поведения и тип общества давно ушедшей эпохи, в своем воображении моделировали этот образец и подчинялись его правилам в повседневной жизни. Можно сказать о том, что гуманисты жили в рамках коллективно созданного образа реальности. Искус подобной практики состоял в том, что она приводила к уверенности в том, что от воли и энергии человека может зависеть не только ближайшие условия его жизни, но и важнейшие ее нормы. Гуманисты не боялись проектировать города и создавать утопические общественные проекты. Несомненно, что эта свобода лежала в основании политических и социальных изысканий Макиавелли.

Мысль о свободе человеческой природы, вкупе с недостатками образования Макиавелли, не позволившими ему заняться эстетической игрой, свойственной гуманистам, а именно, игрой, связанной с искусством перевода, обосновывала действия автора «Князя» и как политика, и как писателя. Уже после отставки, Макиавелли, описывая свой день в деревне, пишет о том, что, входя в библиотеку, он преображается в человека, общающегося на равных с древними. Однако в его устах это — не более как дань уже уходящей в прошлое моде на гуманистическую образованность. О том же свидетельствует и рвение, с которым Макиавелли стал вновь служить Флоренции в 1526 г., забросив при этом все свои литературные занятия.8 Литературное творчество и в юности и в зрелые годы не было для него чем-то самодостаточным. Свобода и ее достоинства, воспетые гуманистами, не представляли собой безусловной ценности в его глазах. Свобода, не используемая для чего-либо, по его мнению, несла в себе разрушительный заряд.

Ренессанс истолковывался современниками двояким образом. Возрождение античного искусства и языка было Возрождением, но и приход к власти во Флоренции 1494 году Джироламо Савонаролы9 тоже был Возрождением, но Возрождением религиозным, означавшим торжество внутреннего, нравственного человека над внешним, погрязшем во страсти и грехе. Начало правления Савонаролы было ознаменовано огромным костром, в котором горели картины, плавились дорогие украшения. Ренессансная Флоренция каялась в грехе светского Возрождения, меняя тем самым его на Возрождение сакральное. Свобода была невыносимым бременем для многих. Купеческая верхушка меняла свободу купца на кодекс чести лендлорда, художники и писатели стремились заручиться поддержкой сильных мира сего и обрести стабильность своего положения. Флорентийская коммуна распадалась. Она уже не могла быть оплотом ренессансной свободы, ее государственное устройство подвергалось серьезным испытаниям. Политическое господство Лоренцо Великолепного превращалось в господство лендлордов, которые уже не были заинтересованы в коммуне, то есть в той форме политического института, с которой связывалось само существование флорентийской государственности.

Чем являлась служба во флорентийском правительстве для Макиавелли? В первую очередь тем, что оправдывало и двусмысленное положение его рода, и неопределенность его образования, а так же образа жизни. Кто был наиболее преданным сторонником флорентийского независимого государства? Макиавелли, человек, который не обладал ни способностью к гуманистическим штудиям, ни ремеслом, ни капиталом, достаточным для того, чтобы обеспечить процветание и безопасность себе и своим близким. Что могло дать стабильность и безопасность Макиавелли и его семье? Только государственность Флоренции. Свобода автора «Князя» могла успокоиться и реализоваться лишь в том, что позволяло ей существовать, то есть в идее единой государственной власти, обеспечивавшей возможность полноправного существования маргиналов в ренессансном обществе людей, подобных ему. При этом для Макиавелли форма правления не всегда была принципиальна. В «Рассуждениях на первую декаду Тита Ливия» он выступает как последовательный сторонник демократического режима. В «Князе» дается описание методов единоличного правления. Главное в государстве — это сильная власть. Если она отсутствует, то уже не принципиальна форма правления, поскольку отсутствует и сама государственность. Если же государственная власть сильна, то форма правления, опять же, является делом второстепенным. Наличие большого числа свободных людей предполагает демократическую форму правления, при отсутствии таковых целесообразна тирания.

Когда в июле 1498 г. Макиавелли стал секретарем Совета Десяти, правившем Флоренцией, освобожденной и от власти Медичи, и от религиозного фанатизма Савонаролы, он уже исповедовал эти принципы. По крайней мере об этом можно судить по его письмам и коротким трактатам-наброскам, ставшим основой для будущих развернутых сочинений. С 1506 г. он начал создавать милицию, причем в качестве образца взял римские легшионы, с принципом комплектования которых был знаком прежде всего по Титу Ливию.

Однако граждане Флоренции не смогли ее отстоять коммуну. В 1512 г. милиция, созданная Макиавелли практически без борьбы уступила наемникам римского папы Юлия II, результатом чего стала реставрация правления Медичи. Это был болезненный удар — ведь по расчетам самого Макиавелли именно свободные граждане способны к рациональному ведению войны, к презрению всего того, что мешает завершить боевые действия в пользу государства. У граждан нет кодекса личной чести, который препятствует рыцарям пользоваться плодами победы, они не превращают войну в частный промысел как, это делают наемники…

Однако все эти рассуждения, заставившие Макиавелли создать милицию из граждан Флоренции, были верны для свободных швейцарских кантонов, но не для Флоренции. Граждане уступили власть Медичи не только из-за своей неспособности воевать, но и по причине неспособности властвовать. Угроза потери имущества и стабильного существования оказалась сильнее угрозы потери свободы. К началу XVI в. свобода стала для многих итальянских коммун абстрактным понятием, или же с легкостью оборачивалась в звонкую монету. Так, свободные швейцарцы реализовывали свою свободу, продавая свое воинское искусство, служа «пушечным мясом», то для французского короля, то для германского императора, то для италийских князей. В отличие от них, гражданам Флоренции — после изменений в международной конъюнктуре — уже нечего было продавать. И они пытались приобрести стабильность, вкладывая деньги в землю и возрождая принцип монархической легитимности.

Понимал ли скромный секретарь Совета Десяти эту историческую логику? Он видел падение республиканских нравов и понимал неизбежность этого процесса. Свобода сузилась до минимума. Может, ее хватило бы на то, чтобы один свободный человек, князь, обеспечил стабильность и целостность государства? В результате работа над «Рассуждениями на первую декаду Тита Ливия», за которую Никколо взялся сразу после отставки, была прервана. Макиавелли сел за «Князя», свое самое знаменитое произведение, завершенное уже в следующем, 1513 г. Оно стало трактатом, посвященным рациональным основаниям власти, плавно перетекающим в проект устройства единоличного правления Лоренцо Медичи, восстановившего господство своего рода над Флоренцией (Макиавелли отчаянно хотел вернуться в стихию политической жизни, поэтому без особых усилий отказался от своих республиканских пристрастий).

По его мнению монарх должен быть свободен в первую очередь от принципа сословной чести, ибо государство — это не власть одного сословия, но власть, осуществляемая в интересах всех сословий. Поэтому государь не должен воплощать добродетели конкретных сословий: честь дворянства, бережливость и честность третьего сословия. Он свободен от нравственности, потому, что она не является всеобщей. Нрав государя — прагматизм, опирающийся на возможность и приемлемость любого действия, которое будет оправдано, если послужит всеобщей пользе. Макиавелли создает тип идеального монарха при помощи серии отрицаний, ибо нрав государя — это отрицание всякой конкретной сословной нравственности.

Этот принцип, простой и понятный и стал своего рода визитной карточкой Макиавелли. Если нравственность, связывающая государя с его сословием, является препятствием для осуществления управления в рамках всего общества, то от нее необходимо отказаться. Политик должен быть без-нравственен. Положение верное, но небесспорное по отношению к модели Макиавелли уже потому, что оно слишком абстрактно. В крайнем случае, отсюда следуют выводы, превращающие Макиавелли в поистине демоническую фигуру, что и было сделано последующими поколениями. Однако если понятие безнравственности совместить с идеей всесословности, то здесь мы видим возможность несколько иной трактовки образа государя. Монарх несет личную ответственность за все, что происходит в обществе. Нравственный сословный кодекс же принципиально выделяет то, за что человек несет ответственность, а за что нет. Рыцарь способен отступить от осажденной крепости, посчитав, что его сословная гордость удовлетворена тем, что соперник от него спрятался. Когда же этот противник вновь становится опасен для государства, рыцарь не поставит себе в вину то, что он когда-то не добил неприятеля окончательно.

Прототип государя Макиавелли, герцог Валентино (Цезарь Борджиа), сын римского папы Александра VI, управлявший папскими землями в Романье, никогда не упускал возможности избавиться от противника раз и навсегда. Его последовательность и рационализм при достижении конкретной цели очаровали Макиавелли, который находится при его дворе с дипломатической миссией в 1502 г. Если такой правитель как Борджиа добивается власти, причем власти абсолютной, то она является чем-то большим, чем его личное приобретение. Наоборот, она подчиняет личность себе и использует ее в своих интересах. Чем меньше чисто человеческого, сословного остается в государе, тем на большее количество действий может подвигнуть его власть, им обретенная. В принципе, вопрос здесь стоит о том, почему в разное время от правителя требуется проявление совершенно различных качеств? Почему бывают времена мягкого правления и почему они сменяются жесточайшим политическим режимом? Ответ Макиавелли состоит в том, что история находится в особом «ведомстве» — в «ведомстве судьбы» силы скрытой от человека и не поддающейся рациональному изучению. Изменяя принципы существования социума, судьба испытывает человека — но не абстрактное лицо, а политика, стоящего во главе государства. Внезапно меняя условия игры, она обнаруживает недостаточную готовность человеческого материала соответствовать всеобщим законам. Безнадежность положения политика перед лицом неотвратимой судьбы могла бы быть смягчена верой в правильность своих поступков, опирающуюся на религиозную традицию провиденциализма. Однако вера служит для государя и источником заблуждений, поскольку заставляет его успокоится на каком-то одном типе поведения и способе принятия решений. Она не гарантирует его от неудачи и выполняет функцию компенсации только по отношению к нему самому, но обществу, ввергнутому в хаос по причине невежества и непредусмотрительности политика, от этого не легче.

Модель государя Макиавелли принципиально иная. Для того, чтобы соответствовать судьбе, политик не должен питать иллюзий относительно правильности своего поведения. Всякий тип политической практики относителен. Именно поэтому наиболее разумной и рациональной формулой политического действия может быть формула всеобщего поступка, то есть готовность стать тем, кого судьба сейчас предпочитает в качестве правителя: в добрые времена нравственного и справедливого, в злые — жестокого и неумолимого. Для роли политика не подходит ни праведник, ни злодей. Макиавелли изображает своего князя как существо универсальное, но не лишает его всяких конкретных человеческих качеств. Наоборот, его универсальность представляет собой конкретное единство разнородных поведенческих типов. Поэтому можно сказать, что государь Макиавелли — это не идеализированный образ хрестоматийного ренессансного злодея, каковым, например, был тот же Цезарь Борджиа, а определенная утопическая модель, способы воплощения в реальность которой еще не могли быть обнаружены в эпоху, когда отошедший от дел секретарь Совета Десяти Флорентийской республики занимал свой досуг написанием политических трактатов.10

Макиавелли Н. Князь, текст трактата (doc)


IV
ЮНЫЙ «СТАРЫЙ ФРИЦ»

Фридрих II Великий (1712–1786 гг.) прусский король (с 1740 г.), которого считают величайшим монархом своего времени, известен широкому кругу российских читателей как государь, во время правления которого русские войска занимали Берлин, столицу Пруссии, как государь, преклонение перед которым Петра III, не позволило России полностью вкусить плоды победы в Семилетней войне, как военный теоретик, воинский устав которого связывался в России с бессмысленной муштрой. Все эти представления не соответствует подлинному величию Фридриха II.

Объяснение этого феномена можно обнаружить в различиях и сходствах между государствами, которые создавали политический театр XVIII века. Когда Россия вела Северную войну с Карлом XII, Франция воевала с Англией и Австрией за испанское наследство. Какая война была более важной? Вопрос этот может показаться неуместным, однако, близость одной войны, подкрепленная реформами, оказавшими столь мощное влияние на судьбу России, невольно отдалила от нас другую, более значительную и драматическую. Чем была Европа для России? Пространством, которое ограничивало огромную территорию евразийского континента. Чем была Европа для европейцев? Землей, за пределами которой невозможно культурное и цивилизованное существование. Отсюда уезжали либо отчаявшиеся, либо те, чей религиозный фанатизм и непримиримость не позволяли им идти на компромисс с власть имущими.

Европа в XVIII веке становится тесна для ее обитателей. Это уже не пространство, разделяющее города и поселения, но четкая структура дорог, складов, крепостей, которая стала необходимой в связи развитием экономического обмена, промышленности, с появлением регулярных армий и тактики линейного боя. XVIII век демонстрирует нам возможность приведения в движение стотысячных армий; война превращается в профессиональное занятие. Теперь уже воюют не граждане и наемные войска, но армии, которые пребывают в боевой готовности и в мирное время. Эта война изменяет социальный облик государств и опять же заставляет бурно развиваться промышленность и торговлю.

Интендантская служба становится основой вооруженных сил европейских государств. Война не только ускоряет прогресс в области науки и техники, она создает европейские государства в полном смысле этого слова. В восемнадцатом веке во Франции слово «интендант» ассоциируется с чиновником, состоящим на жаловании у государя и, следовательно, полностью от него зависимым. Таким образом, именно в этом столетии начинает появляться слой людей, обязанный своим благосостоянием не доходу от землевладения, не бенефициям от должности, но непосредственно государю. Создание национального банка и государственного бюджета создает фискальную бюрократию, чиновничество, составляющее костяк исполнительного аппарата привязывается к интендантской службе. Таким образом, война рождает не только дороги и мануфактуры, она создает профессиональную армию и профессиональное чиновничество.

Эта Европа и была Европой Фридриху II Прусскому. Своими делами он способствовал тому, чтобы довести до совершенства искусство ведения боевых операций и все то, что с этим искусством было связано. Исходное представление о навыке войны возникает из простого единоборства. Нельзя воспитать военачальника без практики непосредственного боевого столкновения. Еще будучи принцем, Фридрих II проходит эту школу, сопровождая легендарного полководца принца Евгения Савойского во время войны за Польское наследство (1734 г). Его отец, Фридрих Вильгельм I, заботится о том, чтобы именно данная сторона жизни стала главной в воспитании будущего короля Пруссии. Сначала войны за Австрийское наследство 40-х годов восемнадцатого века, а затем Семилетняя война покажут, что Фридрих Прусский был блестящим учеников своих наставников, предпочитавших военный мундир всему остальному. Это был король исключительной отваги, которому сопутствовала редкая удача. Бывало, что в сражении под ним погибало по нескольку лошадей, бывало, что его чуть не захватывали в плен. Однако на протяжении всех компаний судьба неизменно благоволила к нему. Она отворачивалось иногда от него как от военачальника, но никогда как от простого солдата. Именно поэтому он и стал "Фрицем" - солдатским королем. Этот человек являлся символом солдатской удачи, словно бы ему заговорить удалось ее. Глядя на своего бессмертного «Старого Фрица», солдаты верили в то, что и они будут причастны удаче этого воина, имеющего королевское достоинство. В самые тяжелые времена Семилетней войны Фридрих отправлял вербовщиков по всей Германии. Успех этого мероприятия был во многoм обеспечен славой короля-солдата. Когда в Пруссии уже не было рекрутов, в конце Семилетней войны, народ стал оставлять свои промыслы и вступать под знамена Фридриха II.

Однако государю мало солдатской удачи, ему необходимо искусство управления войсками и та удача, которая выковывается объективным духом истории на полях сражений. Что значит управлять войсками? Это значит уметь их организовать, превратить разношерстную толпу в единый организм. В тексте своего «Антимакиавелли» Фридрих дает отнюдь не блестящую характеристику тем, кто попадает в солдаты. Это — люди без определенных занятий, ибо в солдаты не идут те, чей труд необходим обществу. Безделье способствует у них развитию всевозможных пороков. Для того, чтобы создать из этого сброда армию необходима железная дисциплина и постоянная муштра. Ни минуты в мирное время солдат не должен предаваться безделью. Заполнять время солдата необходимо строевой подготовкой, которая является основой совместных действий войсковых подразделений. Все эти принципы до сих пор лежат в основе организации службы в современных вооруженных силах. Прусский строевой шаг и сегодня является главным зрелищем военных парадов.

Строевая подготовка отнюдь не была предназначена для демонстрации слаженности подразделений на парадах. Основное ее предназначение — бой. Огнестрельное оружие, которое являлось основным вооружением солдата, требовало введения линейной тактики боя, когда успех зависел от умения подразделений перестроится из колонны в цепь и обратно. Главная цель таких перестроений —  достижение максимальной плотности огня на отдельных участках и умение своевременно подготовиться к штыковой атаке, или к ее отражению. Эффективность жесточайшей муштры Фридрих доказал лучше всего в сражениях Семилетней войны, где ни разу войско Фридриха не обладало численным перевесом над противником. Однако прусская армия являлась единым организмом, который умел взламывать боевые порядки противника. На войне не бывает чудес, и победы Фридриха стоили ему сотен тысяч погибших и раненых. Очень часто исход сражения решался не удачным маневром, чудесно доставлявшим победу в руки прусского короля, но долгим и кровопролитным противостоянием и беспощадной резней. Фридрих умел использовать удачу, но даже тогда, когда ее не было, он начинал бой в невыгодных условиях, зная, что в упорстве противостояния его солдатам нет равных.

Семилетняя война была самой кровавой из всех войн восемнадцатого столетия. Налаживанием систематического снабжения армий, организацией транспортной инфраструктуры европейские государи добились возможности создания стотысячных армий. В этих условиях приобретало особенное значение умение маневрировать. Полководец-тактик должен был подчиняться полководцу-стратегу. Войска не могли уходить более чем на четыре дня пути от своих магазинов, складов с питанием и боеприпасами, которые иначе могли быть потеряны. Поэтому кампании превращались в бесконечное маневрирование, цель которых заключалась в том, чтобы отрезать армию противника от складов, и навязать ему невыгодные условия боя. Войска встречались редко, но тем кровопролитнее была каждая битва. Отступая, войско рисковало потерять все позиционные выгоды, которые оно получало в результате целого ряда передвижений. Разойтись в этих условиях было почти невозможно.

В Семилетней войне не было ничейных результатов. Даже если непосредственное столкновение не выявляло победителя, его с достаточной ясностью указывала стратегическая карта, на которой запечетлевались последствия этих непонятных сражений. В Цорндорфском сражении 1758 года русские потеряли 19 тысяч человек убитыми и раненными, пруссаки 13 тысяч. Поле битвы осталось за русскими. Казалось бы, что, несмотря на потери, победа русского оружия бесспорна. Однако и Фридрих, и русский командующий Фермор поспешили сообщить европейским дворам о своей победе. Русские исходили из того факта, что поле боя осталось за ними, Фридрих же из того, что ему удалось решить главную стратегическую задачу: остановить и обессилить неприятеля. Автор Жизнеописания Фридриха Великого, Ф. Кони так ответил на вопрос о победителе в этом сражнении: «Теперь остается истории решить спорный вопрос: кто же остался победителем при Цорндорфе? Ответ прост: тот кто достиг своей цели. Русские и шведы покушались проникнуть в самое сердце Прусского королевства; Фридрих решил их остановить. На Цорндорфском поле жребий был брошен. Русские и шведы ретировались, Берлин остался нетронутым, А Фридрих снова смог обратить все свои силы против главного врага — австрийцев. Стало быть, если Фридрих материально не выиграл битвы при Цорндорфе, то он, по крайней мере, воспользовался ее плодами. И в этом отношении ему принадлежит лавр победителя»11.

Результаты Семилетней войны показали, что и ее Фридрих Великий выиграл. Антипрусский блок во главе с Австрией, ставил перед собой задачу вернуть Силезию, полученную Фридрихом в качестве приза в Силезских войнах 1740-х годов, и вернуть Прусского короля, нарушающего традиционное политическое равновесие в Европе, к состоянию курфюста Бранденбургского. Однако результатом Семилетней войны стало укрепление Пруссии, которое впоследствии, в 1871 г., привело к созданию единой Германии. В «Антимакиавелли» молодой Фридрих, еще будучи наследником престола, писал о том, что войны необходимо начинать для того, чтобы избежать угрозы порабощения. Эти слова оказались пророческими. Семь долгих лет кровопролития стали той ценой, которую Пруссия заплатила за свою независимость.

Итак, Фридрих Великий — это солдат от бога, несгибаемый командир-тактик, и, наконец, замечательный стратег. Кроме всего прочего, он —  просвещенный монарх. Что понимается под этим определением? В восемнадцатом столетии эталоном просвещенности было знание французской культуры и стремление подражать ей. Более того, в это время жил человек, который личной своей дружбой удостоверял принадлежность государей к просвещенному сословию. Мы имеем в виду Вольтера. Друг власть имущих либо перепиской, или же личным присутствием свидетельствовал в пользу просвещенности того или иного монарха. Фридрих искал дружбы Вольтера, впрочем, здесь он был не оригинален (вспомним переписку с Вольтером Екатерины Великой). Будучи наследником престола, Фридрих увлекался театром, музыкой, французской литературой, Именно это привело его к размолвке с отцом, которая едва не кончилась опалой и лишением Фридриха права на престол. Фридрих-Вильгельм был весьма обеспокоен увлечениями сына, которые отнюдь не свидетельствовали о стремлении наследника постигать воинское искусство, столь необходимое королю молодого, растущего государства. В результате противостояния с отцом просвещенность Фридриха стала не внешним блеском, соответствующим моде своего времени, но результатом свободы, которую он каждодневно должен был отстаивать перед королем Пруссии.

Просвещенность Фридриха основывалась на уверенности в том, что благосостояние жителей государства является благосостоянием государства. Однако приоритет все же оставался за государством. Будучи уверен в истинности принципов меркантилизма, он стремился сделать так, чтобы Пруссия как можно больше продавала и меньше покупала. Обеспокоенный тем, что молодые люди из знатных семей тратят много денег за границей, Фридрих существенно ограничил выезд своих граждан за рубеж. В мирное время промышленность и сельское хозяйство были основным предметом его внимания. Он осушал болота и расширял посевные площади, создавал новые мануфактуры. Его финансовые операции, проводившиеся во время Семилетней войны (правда, при поддержке английского золота) вызывают восхищение их остроумием. Забота о гражданах государства являлась, по его мнению, первой нравственной обязанностью государя. Маленький наследник престола, раздававший милостыню нищим, превратился в заботливого монарха, в котором образование воспитало, понимание того, что составляет основу сильного и процветающего государства.

Каково же значение того типа управления, который связан с именем одного из самых талантливых европейских монархов XVIII века? Государь, исполняющий социальную миссию, берет на себя, в какой-то степени, ответственность за благосостояние подданных. Мальчик, раздававший милостыню, принадлежал к королевской семье, в которой было еще много от курфюста, государя, не отождествлявшего своего имущества и благосостояния с благосостоянием всего государства. Собственность такого государя сосредоточено в его дворе, дворце, землях. Оно больше чем у его подданных, но принципиально не отличается от собственности частного лица. Никому из подданных не пришло бы в голову упрекать такого государя в собственной бедности. Просвещенная монархия Фридриха — это забота о государстве в целом, равно как и о людях его населяющих. Фридрих вкладывает государственные деньги в промышленность и сельское хозяйство. Он создает реальное равенство перед законом между своими подданными. Его действия в силу реальности результатов торжествует над нормами формального права. Однажды суд признал правоту землевладельца, который сдал мельницу в аренду, а затем отвел часть воды из канала, обеспечивающего ее работу. В результате мельник не смог уплатить арендную плату и оказался разорен. Фридрих заставил пересмотреть дело. Три раза собирался суд и все же оставил в силе предыдущее решение, поскольку формально правота оставалась за помещиком. Тогда Фридрих принял решение сам, отлучив некоторых судейских чиновников от должностей, а некоторых даже посадив в тюрьму. Торжество реальной политики добронамеренного государя одолело, таким образом, право.

Правда, в 1848 г. подданые прусского короля, оказавшиеся в тяжелых условиях неурожая, продолжавшегося несколько лет, помноженного на экономический кризис, посчитают себя в праве потребовать ответа с государя за недостаточную заботу о них.12 Однако эта, социальная, революция, спровоцированная в том числе и идеологией просвещенных властителей Пруссии, едва ли может быть на совести Фридриха II, который правил кораблем своего государства в куда более сложных условиях - но не доводил подданных до социального бунта.

Великий немецкий философ Г.Гегель, взиравший на прусскую государственность как на одну из самых совершенных (если не самую совершенную) систем общественного управления, вершиной идеального порядка в государстве считал личность государя. Государь является, по его мнению, носителем нравственности, и именно его нрав выступает основой формального права. Чиновничество, распространяющее власть государя на всю территорию страны, оказывается, по мнению этого философа, носителем образца государственной нравственности. Данная модель управления, ставшая классической и нашедшая свое воплощение в теории рациональной бюрократии М. Вебера, создавалась не только мыслителями. Огромное значение здесь имеет тот удачный опыт, который был осуществлен Фридрихом II Прусским. Истории было угодно, чтобы в одном человеке соединились воин, полководец и просвещенный монарх и чтобы он сумел последовательно реализовать политику просвещенной нравственности государя, как политику национального единства прусского государства.

«Антимакиавелли» — сочинение, написанное Фридрихом в 1739 г. в замке Рейнсберг, после примирения со своим отцом. До вступления на престол оставался еще год, и книга, созданная будущим великим государем еще несет на себе отпечаток некоторой наивности.

Тем не менее работа над опровержением «Князя» Макиавелли оказалась очень плодотворна для Фридриха. Ему удалось сформулировать — хотя бы для себя самого — наметки той системы, которой он будет следовать во время своего длительного царствования. Несмотря на названия и постоянную хулу, возводимую Фридрихом на флорентического писателя (которым, судя по всему, очень увлекались в Берлине), будущий великий король не может не признать исттинности многих тезисов Макиавелли, и, что самое важное, сознательно, бессознательно ли, но воспользуется некоторыми из рецептов «итальянской кухни».

«Антимакиавелли», несмотря на критический тон этого сочинения, в целом является школой усвоения просвещенным веком тех вечных реалий и проблем, той политической практики, на которые указал автор «Князя».

Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на макиавеллиеву науку об образе государственного правления, текст трактата (doc).


V
«БЕШЕНЫЙ БИСМАРК»

Отто Бисмарк, один из самых известных политических деятелей XIX в., родился 1 апреля 1815 г. Биографы Бисмарка отмечают совпадение года его рождения и проведения Венского конгресса. Территориальное деление Европы и система безопасности, определенные на этом конгрессе, будут изменены именно благодаря стараниям Отто Эдуарда Леопольда фон Бисмарка. Последствия политики железного канцлера скажутся через 16 лет после его смерти, когда начнется первая мировая война. Это позволяет причислить Бисмарка не просто к величайшим дипломатам XIX столетия, а к тем людям, которые определили характер современности. Отто Бисмарк для Пруссии, а затем и для Германии не просто высокопоставленным дипломатом. Этот человек сосредоточил в своих руках всю полноту власти; в последние годы жизни кайзера Вильгельма I она была почти неограниченной. В конечном счете, можно сказать, что борьба, которую вел Бисмарк, за влияние на кайзера окончилась полной победой канцлера. Он произносил речи от имени императора, писал письма, на которых Вильгельм I ставил свою подпись. В этой битве за власть, которую Отто Бисмарк вел сначала с прусским ландтагом (парламентом), затем с союзным сеймом, с окружением Вильгельма I, канцлеру не дано было насладиться плодами своей победы. Вскоре, после того как влияние Бисмарка на кайзера стало абсолютным, престарелый император скончался. Почти через два года после этого последовала вынужденная отставка Отто Бисмарка. Абсолютная власть, которая нужна была канцлеру для проведения жизненно важных политических решений, а затем и сама по себе оказалась фантомом, который исчез почти сразу же после достижения искомой цели.

В деятельности канцлера не имелось окончательных целей. Бисмарк был мастером комбинаций, результат которых оказывался исходным моментом следующего предприятия. Обычно, говоря о политическом деятеле, используется понятие «суд истории», речь здесь идет о своего рода символических весах, на которых взвешиваются удачи и неудачи политика. В этом отношении у Отто Бисмарка есть несомненная заслуга: объединение Германии. Этого он добился через восемь лет после того как стал главой прусского кабинета министров. Ни один из других его успехов не может сравниться с этим. Более того, после формального провозглашения Германской Империи канцлер продолжал работать на превращение ее в единое государство, действуя постепенно, шаг за шагом, умело приноравливаясь к изменению политическую конюктуры в Европе.

В недавно вышедшей биографии Отто Бисмарка, В. Чубинский сделал замечательную подборку из речей и интервью, в которой довольно ясно прослеживается отношение «железного канцлера» к собственной роли в германской и европейской политике: «Политика не наука, но, конечно, такой вид искусства, для занятия которым требуется опыт»; «было бы зазнайством с моей стороны, если бы я захотел утверждать, что я предвидел и подготовил весь этот ход истории. Историю вообще нельзя делать, но из нее можно научиться тому, как следует руководить политической жизнью большого народа в соответствии с его развитием и его историческим предназначением… Впрочем для этого требуется еще больше - свобода от предубеждения, скромность и отказ от некоторых любимых идей, и это в большей степени, чем высокомерный интеллект, который полагает, что может все предвидеть и все знать»; «…политика… сама по себе не является логикой и точной наукой, она представляет собой способность выбирать в каждый изменяющийся момент ситуации наименее вредное и самое целесообразное решение»; «… политика — задача, с которой, собственно имеет сходство только плавание по неизвестным морям. Не знаешь какой будет погода, какими будут течения, какие придется пережить бури. В политике к этому добавляется, что человек существенным образом зависит от решений других — решений на которые он рассчитывал, а они потом не состоялись; что никогда нельзя действовать полностью самостоятельно. А если друзья от чьего мнения зависишь меняют свое мнение, от чего никто не может быть гарантирован, то не удается весь план. Итак, позитивные начинания в политике чрезвычайно трудны, и если они удаются, то нужно поблагодарить Бога, что он дал на это свое благословение, и не торговаться по поводу мелочей, которых тому или иному не хватает, а принимать ситуацию такой, какой ее делает Бог. Ибо человек не может создавать поток времени и им руководить, он может лишь плыть по нему и править судном с меньшей или большей опытностью и умением, может потерпеть кораблекрушение и сесть нак мель, но также и достичь хорошей гавани…»13.

В начале своей политической карьеры Бисмарк был ярчайшим представителем померанского юнкерства. От рождения он обладал неукротимым нравом. Биографы насчитывают 28 дуэлей, на которых дрался юный Бисмарк, приобретший в итоге прозвище «Бешеного». Годы учебы и небольшой опыт чиновничьей деятельности нисколько не смягчили первобытный характер будушего «железного канцлера». Между тем за бурным нравом скрывалась искренняя убежденность в незыблемой ценности прусских порядков, опирающихся на юнкерство, в незыблемость власти прусского короля и аристократических институтов. Будучи избранным в 1847 г. в прусский ландтаг, он сразу заявил о своих монархических убеждениях. Его реакция на революцию 1848 года привлекла к нему особое внимание королевского окружения. Бисмарк, вооруживший своих крестьян и искавший встречи с королем для того, чтобы убедить последнего ввести войска в Берлин14, оказался человеком, который не просто сожалел об утрачиваемых привилегиях, но способен был отстаивать их с оружием в руках. Бисмарк хотел и мог брать на себя ответственность, хотя эпизод с попыткой похода на Берлин во главе крестьянской армии выглядел не более чем блажь самодура-помещика. Однако придет время, когда непосредственность будущего канцлера Германии и его готовность к действию, в каких бы формах это действие не проявлялось, начнет активно работать в пользу политического имиджа Бисмарка. Чего стоит эпизод с Фридрихом Вильгельмом IV, когда король вынужден был оправдываться перед напористым юнкером за то, что он вывел войска из Берлина во время революции 1848 г.15 Бисмарк нисколько не смутившись ситуацией в которой королю приходилось оправдываться перед своим подданным усугубил ее тем, что в ответ на жалобу Фридриха Вильгельма IV что во время революционных событий он не смыкал глаз трое суток, заметил со свойственной ему прямотой: «Король должен уметь спать».

Будучи с 1851 г. представителем Пруссии в общегерманском сейме, располагавшемся во Франкфупие-на-Майне, и не желая смириться с тем, что Австрия занимает ключевое место в союзном парламенте германских государств, Бисмарк выразил свое отношение к австрийским привилегиям весьма своеобразно. Придя на одно из заседаний, он демонстративно закурил (право курить на заседаниях имел только представитель Австрии). Бисмарк и австрийский представитель Фридрих фон Тун обкуривали друг друга в течение нескольких месяцев до тех пор, пока не закурили все остальные.

Проведя в стенах сейма долгих восемь лет, досконально изучив провинциальные тайны германской политики, Бисмарк был назначен посланником Пруссии в России. Годы в Санкт-Петербурге (1859–1862) стали определющими для него как дипломата и политика европейского уровня. Бисмарк убедился в необходимости реформ, которые в корне изменили бы положение Пруссии и в Германии и в Европе; к тому же он научился пользоваться своим прямодушием как удобной маской, обезоруживающей и его союзников, и оппонентов. Накануне своего назначения министром-президентом Пруссии (1862 г.), Бисмарк на встрече с Бенджамином Дизраэли16 рассказывал о своих планах: «В непродолжительное время я буду вынужден взять на себя руководство политикой Пруссии. Моя первая задача будет заключаться в том, чтобы с помощью или без помощи ландтага реорганизовать прусскую армию. Далее я воспользуюсь первым удобным предлогом для того, чтобы объявить войну Австрии, уничтожить Германский союз, подчинить своему влиянию средние и мелкие государства и создать единую Германию под главенством Пруссии. Я приехал сюда затем, чтобы сообщить об этом министрам королевы». На Дизраэли подобное признание произвело довольно сильное впечатление: «Остерегайтесь его, — сказал он одному из своих друзей. —  Он говорит то, что думает!».

Из чисто дипломатических проблем, унаследованных новым министром-президентом, центральной была проблема австрийской гегемонии в Германии. Казалось бы революция 1848 года фактически были аннулировала результаты Венского конгресса 1815 г. Уже в 1849 г. Пруссия претендовала на роль лидера в Германском союзе. Возникала реальная перспектива объединения Германии под ее эгидой. Австрия, ослабленная революционными и национальными выступлениями, вынуждена была отступить. Однако после вмешательства России, небезосновательно боявшейся нацинального подъема в германских землях, ситуация вернулась к исходной. 29 ноября 1850 года в Ольмюце было заключено соглашение между Пруссией, Россией и Австрией. Под давлением России Брелин был вынужден отказаться от попыток стать хозяином Германии. Германский союз был восстановлен в старом виде, то есть при фактическом преобладании Австрии. Бисмарк считал это соглашение позором Пруссии.

За первые восемь лет своего пребывания у власти Бисмарк смог не только аннулировать это соглашение, но создать Германскую империю. Высшим выражением его дипломатии стала политика «железа и крови». Эта фраза впервые встречается в одном из его писем 1858 г. Она была вновь озвучена Бисмарком в 1862 году, когда, выступая перед бюджетной комиссией палаты депутатов прусского парламента, буквально за день до своего назначения, он сказал следующее: «Мы не приблизимся к этой цели путем речей и призывов, решений большинства; нам не избежать серьезной борьбы, такой борьбы, которая может быть решена только железом и кровью. Для того, чтобы обеспечить нам эту победу в борьбе, депутаты должны вручить королю как можно больший груз железа и крови, дабы он мог по своему усмотрению, бросить его на ту или другую чашу весов»17. Эта прямота уже была продолжением той роли, которую должен был играть Бисмарк в глазах Вильгельма I и его окружения. От него ждали решительных действий. Но Бисмарк никогда не делал решительного поступка, предварительно не подготовив его.

Вначале он добился соглашения о торговле с Францией и привлек к нему все страны германского таможенного союза, кроме Австрии, делая первый шаг к изоляции Вены. Следующий шаг — казался парадоксальным: Бисмарк пошел на союз с Австрией для того, чтобы отторгнуть от Дании герцогства Шлезвиг и Гольштейн, находящиеся с ней в унии с XV в. Небольшая победоносная война, в которой участвовал австрийский вспомогательный корпус, решила эту задачу. Воинский дух пруссаков был укреплен, армия получила необходимый опыт, а, главное, стало ясно, что подобные короткие кампании делали остальную Европу практически беспомощной: она просто не успевала реагировать на них.

После этого война с Австрией была делом уже решенным. Готовя почву, Бисмарк намекнул Наполеону III на возможность территориальных приобретений за счет герцогства Люксембургского. Хотя эти тайные переговоры не привели ни к чему18, Франция заняла позицию стороннего наблюдателя. Перед самой войной, будучи уверен в ее неизбежности, Бисмарк заключил трехмесячный союз с Италией, получив ценного союзника, готового ударить в болезненное для Вены «итальянское подбрюшье».

Чтобы иметь законный повод для начала военных действий, Пруссия внесла в Союзный сейм предложение созвать всегерманское собрание, сформированное на основе всеобщего избирательного права, для обсуждения Союзной конституции. Это был открытый вызов австрийской гегемонии. Вена не могла пойти на такой шаг; как и ожидал Бисмарк, ее реакция была резкой и нервной. Главе прусского кабинета оставалось только умело разыгрывать стремление идти на компромисс (правда, сохраняя свою принципиальную позицию). В результате именно Австрия, которой изначально была уготована роль жертвы, начала войну 17 июня 1866 г. Поскольку инициатива начала военных действий исходила от Австрии, а не от Пруссии, Россия, так же опасасвшегося строемеления Берлина стать хозяином Германии, была вынуждена ограничиться дипломатическими демаршами.

Победа была Бисмарка была абсолютной: оставалось довершить ее на поле брани. Во время решающего сражении при Кениггреце Бисмарк, в случае поражения Пруссии, был готов покончить жизнь самоубийством. Этот политик как никто другой мог почувствовать решительный момент — событие в его подлинности. Истина его политики заключалась не в показных прямоте и добродушии, не в двуличности, в которой обвиняют его некоторые биографы, а в способности поставить на карту все, в том числе собственную жизнь.

Следующей жертвой стала Франция. Несомненным успехом дипломатии Бисмарка стало заключение договора с южногерманским княжествами, в том числе и с католической Баварией, которую Франция считала зоной своих интересов. Результатом проделанной Бисмарком работы стало то, что в 1870 году Наполеон III вступил в борьбу не с Пруссией, но с Германией. При этом свое окончательное единство последняя обрела именно в войне 1870–71 гг.

Основной задачей дипломатии Бисмарка опять была организация идеальных условий для использования вооруженной силы войны. Эпизод с началом франко-прусской войны вошел в учебники как пример изощреннейшей дипломатии.

Предыстория его была связана с вопросом об испанском наследстве. После изгнания испанской королевы Изабеллы в сентябре 1868 года, в качестве кандидата на престол испанский кабинет рассматривал Леопольда Гогенцоллерна, одного из представителей правящей прусской династии. Для Франции этот вариант был абсолютно неприемлем. Зная об этом, Бисмарк, тем не менее, тайком стремился к тому, чтобы кандидатура Леопольда превратилась из виртуальной в реальную. Добился он своего в 1870 году, когда глава испанского кабинета сделал предложение принцу Леопольду занять испанский престол. Зная о скандале, который будет вызван этим решением во Франции, Вильгельм I, как глава династии, отказал Испании. Но Париж, не на шутку обеспокоенный самим фактом подобного предложения19, стремился и в дальнейшем иметь гарантии против занятия Гогенцоллернами испанского престола. Через Бенедетти, посла Франции, Вильгельму I сделали предложение подтвердить отказ Пруссии от претензий на испанскую корону в будущем. Озадаченный и обескураженный этим предложением, Вильгельм I отказался говорить на эту тему с Бенедетти. Он сообщил об этом эпизоде Бисмарку, который отредактировал его письмо и опубликовал. Редакция заключалась в простом сокращеении, но сокращенный текст существенно изменил тон послания Вильгельма I. Из него следовало, что Вильгельм отказал французскому послу в приеме. Этот отказ выглядел как вызов Франции. Одновременно с этим в обеих империях началась газетная компания в пользу войны.

Франция Наполеона III была создана на идеологии державы Наполеона I, в основывании которой лежала идея гегемонии в Европе. Дух патриотизма, желание ревнаша за Лейпциг и Ватерлоо подталкивали Париж к войне. История с испанским престолом здесь была воспринята как вызов именно этим гегемонистким претензиям Франции. Бисмарк со своей стороны, умело организовывал газетную компанию, функции которой заключались в подготовке общественного мнения. Прусская же армия была готова уже давно. Для Пруссии это была третья война за последнее десятилетие, причем две предшествующие кампании она выиграла малой кровью. Франция могла похвастаться осадой Севастополя во время Крымской войны, победами над австрийцами при Мадженте и Сольферино, но все это оставалось в 50-х годах. Война не живет прошлой славой. Между тем 60-е годы стали эпохой кризиса французской военной машины, застрявшей в просторах Мексики, где Наполеон III стремился посадить на престол своего ставленника. У Пруссии был военный гений Мольтке, у Франции же — стремление к реваншу пятидесятилетней выдержки. Как в случае с Данией и Австрией, Бисмарк выиграл эту войну, еще до ее начала.

Однако не только дипломатический гений характеризует Бисмарка как главу созданного им германского государства. Принципы дипломатической игры внутри государства преобразовывались во вполне определенную социальную и экономическую политику. Прусская государственность, создавшая впоследствии основу государственности германской империи, основывалась на принципах, изложенных Гегелем в «Философии права». Одним из основных предназначений государства классик немецкой философии считал гарантирование человека от нищеты и тех случайностей в материальном положении, в которое ввергает его гражданское общество. Под гражданским обществом здесь прежде всего понималась стихия рынка, участниками которого были частные предприниматели.

Между тем рынок остаивал свои права на управление империей. Либеральная буржуазия и ее политические представители очень часто и по многим вопросам составляли оппозицию Бисмарку. Министру-президенту неоднократно приходилось распускать парламент, что не гарантировало его в дальнейшем от еще более непокорного состава этого органа власти, сложившегося после следующего созыва. В своей борьбе с либералами Бисмарк искал опиру среди консервативных кругов, однако они не могли простить ему революционного способа объединения немецких земель и небрежение к династическим правам владетельных германских князей и герцогов. Одним из союзников, которого Бисмарку удалось привлечь на свою сторону еще в 1863 году стал Всеобщий германский рабочий союз, возглавляемый Фердинандом Лассалем. Впоследствии Бисмарк неоднократно заигрывал с социалистическим движением, пытаясь представить государственные цели совпадающими с илеалами социалистов. В конце своей карьеры Бисмарк был инициатором закона о страховании рабочих, который для того времени являлся беспрецедентным. Все эти факты говорят в пользу того, что Бисмарк решал вопрос о консолидации с какой-либо политической силой, исходя из той цели, которая стояла перед ним в данный момент. Рабочее движение могло быть хорошим противовесом либералам. С другой стоорны, когда социал-демократическое движение стало приобретать пореобладающее влияние среди рабочих, Бисмарк в 1878 г. инициировал принятие исключительного закона против социалистов, избавляясь от опасных конкурентов для инициатив его правительства.

Часть политиков либерального толка, оценив преимущества объединительной политики Бисмарка, оказывала ему поддержку. Деятели консервативного толка использовались Бисмарком тогда, когда речь заходила о военных расходах, о политике протекционизма в международной торговле. Экономическая и политическая конъюнктура предполагала несколько типов поведения, и у Бисмарка всегда находились сторонники в парламенте, какое решение он бы не принял.

Однако расклад политических партий по традиционным идеологиям —  либерализм, консерватизм и социал-демократия — был дополнен партией, возникшей и окрепшей в результате объединительной политики Бисмарка. Речь идет о партии Центра. Ее костяк составляли выходцы из южных, католических земель Германии. Окрепла же эта партия в результате так называемой политики «культуркампфа», которую проводил «железный канцлер» в 70-х годах и которая была направлена на ограничение влияния католицизма в империи.

Одним из оснований, на которых мог бы основываться сепаратизм ранее свободных германских земель, была привязанность к правящим на этих землях династиям. Бисмарк сумел нейтрализовать владетельных государей германской провинции. Все эти князья и герцоги должны были признать первенство прусской династии Гогенцоллернов. Однако положение «первого среди равных», которое занимал в этом случае Вильгельм I, не устраивало «железного канцлера». Его целью было если не унитарное государство, то хотя бы федерация на конституционной основе. Результатом политики Бисмарка стала ликвидация статуса Вильгельма I «первого среди равных» в 1871 году, когда прусский король был провозглашен императором — кайзером Германской империи. Уничтожив прусского короля, Бисмарк сумел радикальным способом уничтожить владетельную иерархию, со свойственным ей демократизмом. По признанию Бисмарка самым трудным в этом предприятии было уговорить Вильгельма I принять императорский титул.

После этой, очередной, победы «железного канцлера» католицизм оставался единственной идеологией, способной отторгнуть от Германии часть земель. Речь шла, в первую очередь, о Польше и о южных немецких княжествах, где традиционно исповедовалась католическая вера. В 1873 году Бисмарк добился принятия ряда законов, реализация которых и была связана с политикой «культуркампфа». Законы требовали от католических священников германского гражданства и получения образования в немецких университетах. Получить место католический священник мог только с позволения гражданских властей, к тому же упразднялась власть иностранных церковных инстанций, а в 1875–1876 гг. в Германской империи был введен гражданский брак. Кроме этого, прусское правительство запретило орден иезуитов.

В итоге католическая партия Центра получила в 1874 г. в два раза больше голосов, чем на предыдущих выборах20. Считается, что политика «культуркампфа» была крупной ошибкой Бисмарка. Возможно, так оно и есть. Но, превратив религиозную идеологию в политическую, Бисмарк тем самым ввел партию католичества в единую политическую систему Германии. Самое интересное, что впоследствии Бисмарк стал инициатором ряда послаблений в политике «культуркампфа», а к середине 80-х годов она вообще была сведена на нет. В 1887 году, когда все завоевания «культуркампфа» были аннулированы, папа Римский велел партии Центра поддерживать правительство Бисмарка при голосовании в парламенте «закона о мире», положившего конец политике «культуркампфа». Так, в арсенале политических инструментов Бисмарка появился еще один — партия, которая, казалось, никогда не будет его поддерживать. Однако окончательно превратить Центр в союзника Бисмарку так и не удалось. Быть может, он исчерпал запас удач, отведенных ему судьбой. Но, скорее всего, Бисмарк попросту увлекся игрой, в которую играл всю жизнь. Он создал слишком много коалиций и в международной политике, и во внутренней. Каждая из них содержала возможный вариант развития событий. Но не происходило самого события, которое стало бы пробным камнем его политики, как это было при Садовой.

Будучи поглощен событиями, происходящими на европейской арене, Бисмарк практически упустил главнейшую тенденцию тогдашней политики. Европа начинала понимать мудрость Англии и стремилась к дележу мира, точнее — того, что еще можно было поделить. Устремленность вовне стала и для Германской империи выходом из «кошмара коалиций», созданных «железным канцлером». Однако, хотя первые германские колонии в Африке возниклим в 1884 г., по настоящему этот процесс начался только после отставки Бисмарка в 1890 г. Лишь в 1898 г., году смерти «железного канцлера» была принята программа строительства военно-морского флота, без которого обладание колониями было бы немыслимо.

Впрочем о том, насколько пагубна для Германии оказалась эта задержка, стало ясно значительно позже, во время Первой Мировой войны, когда один из «спусковых крючков» истории («Тройственный союз»), взведенный некогда Бисмарком, наконец сработал…

Бисмарк О. Воспоминания (фрагменты, doc)


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Здесь и ниже цитаты из трактата «Лунь юй» («Беседы и высказывания»), созданного ближайшими учениками Конфуция, даются в переводе В. А. Кривцова.
2 См. об этих династиях ниже, в комментариях к «Книге правителя области Шан».
3 Стал именоваться Шан Яном после того, как был назначен правителем принадлежавших циньском князю земель Шан.
4 Впрочем, китайская традиция, весьма пристрастная к политике Цинь Ши-хуан-ди вполне может преувеличивать зависть Ли Сы к своему знаменитому коллеге.
5 Во времена перед установлением власти Маурьев практически всю долину Ганга контролировала династия Нандов.
6 См. так называемый «Сон Сципиона».
7 Дживелегов Л.К. Николло Макиавелли. // Макиавелли. Сочинения. М-Л., 1934. С. 23.
8 К этому моменту он, правда, написал ряд сочинений, ставших позже знаменитыми: «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия», «Князь», «История Флоренции», «О военном искусстве».
9 Это произошло после изгнания Пьетро Медичи.
10 Умер Никколо Макиавелли в 1527 г.
11 Кони Ф. История Фридриха Великого. М., 1997. С. 336.
12 См. о событиях 1848 г. в материале о Бисмарке.
13 См.: Чубинский В. Бисмарк. СПб, 1997. С. 520–521.
14 20 марта 1848 г. прусский король вывел после двухдневных боев берлинского гарнизона с восставшими горожанами войска из города, и лишь в ноябре того же года снова взял столицу под контроль армии.
15 Происходило это уже после того, как Бисмарк не прошел в Прусское национальное собрание, представительный орган, являвшийся детищем революции. Беседа с королем состоялась 23 июня 1848 г.
16 Бенджамин Дизраэли (1804–1884) — один из ведущих политиков Великобритании XIX в. В 1874–80 гг. —  глава английского правительства.
17 Бисмарк. Мысли и воспоминания. М., 1940. Т.2. С.206.
18 Франция попросила еще в придачу и Бельгию. Бисмарк предложил послу Наполеона изложить проект на бумаге. Получив документ, Бисмарк ответил отказом, оставив документ у себя. После объявления Францией войны Пруссии в 1870 г. «железный канцлер» передал фотокопии документа всем европейским кабинетам министров.
19 Наполеон III опсался «экспорта» Гогенцоллернов, благодаря которому эта династия могла бы присвоить престолы во многих европейских государствах: так, уже с 1866 г. швабская линия Гогенцоллернов занимала престол в Румынии. К тому же в это время в некоторых интеллигентских кругах Европы начало складываться представление о Гогенцоллернах как потомках рода Иисуса, своеобразной мессианской династии.
20 За нее голосовали те, католические, слои населения, которые до этого индифферентно относились к политическим реалиям.

Вернуться назад, на страницу проекта
«Современные концепции политического образования: Запад и Россия»

Вернуться вверх